1991 - Франк Тилье

Глайв сделал два шага внутрь, оставив на плитке следы грязи. Это был способ оказать на них давление, дать понять, что у них нет выбора. Он пристально посмотрел в глаза отцу жертвы.

— Быстрее одевайтесь. Потом мы вас отвезем...

— А если мы откажемся? — все же попытался спросить Андре Эскремье.

— Мы вас задержим для допроса.

24

Тити изменился. Сосредоточенный, с напряженными чертами лица, он стоял рядом с Глайвом, который с раздражающей медлительностью вставлял в папку листы копировальной бумаги, необходимые для шести копий протокола.

Шарко, пришедший в качестве простого зрителя, думал, что не хотел бы оказаться на месте Андре Эскремье. Тот уже час торчал здесь, не получив никаких объяснений. Он не знал, что у копов не было никаких оснований так резко забирать его и его жену. Блеф, который, как и в большинстве случаев, сработал.

Мужчина, одетый в толстый шерстяной свитер с воротником-стойкой и черные вельветовые брюки, выглядел очень нервным. Но как не быть нервным в бледном свете неоновых ламп, прижатым к стулу из зеленого кожзама, обставленному радиаторами, в окружении трех нервных инспекторов, в отделении, известном тем, что занимается самыми тяжелыми уголовными делами?

Помещение было специально тесным, чтобы исключить резкие движения или попытки побега. Отопление было включено на полную мощность, чтобы создать определенный дискомфорт, а супругов разделили. В этот момент Катрин Эскремье находилась в соседней комнате, напротив Сержа и Эйнштейна. Это проверенный метод для выявления несоответствий и лжи.

— Месье Эскремье, вы знаете это место, поскольку вы и ваша жена приходили сюда вместе на допрос в прошлую пятницу, — наконец начал Глайв. Ваш протокол здесь, подписан вашей рукой, с письменным заявлением. Вы можете взглянуть, если хотите.

— Я знаю, что там написано, я еще не совсем стар. Давайте покончим с этим, и побыстрее.

— Не вам решать, что должно быть быстро, а что нет, — ответил Тити. Сейчас ночь, все тихо, у нас есть время.

— Нет, у нас нет времени! Моя дочь в больнице, черт возьми! Недопустимо, что вы удерживаете нас, когда она нуждается в нас.

Сидя на углу стола, руководитель группы манипулировал конвертом, который привлек внимание его собеседника. Слева от него, в стороне, Глайв бесстрастно печатал на машинке. В качестве вступления он объяснил причины допроса и указал время их прибытия в дом Эскремье — 20:55, немного подправив реальность.

— Вы объяснили нам, что ваши отношения с дочерью испортились еще в период ее учебы. Каким отцом вы были до этого? Авторитарным? Присутствующим? Дружелюбным? Вы водили ее в парк? В школу?

Их собеседник заерзал на стуле. Он попытался промолчать, но понял, что эта стратегия не сработает: пока он будет молчать, отсюда он не выйдет.

— У меня было много работы, но я всегда находил время для Дельфи. Мы два раза в год ездили в отпуск всей семьей. Это были хорошие времена. Я был авторитарным, да, как и любой родитель. Но в чем…?

— Вы разговаривали с ней? О домашних заданиях, друзьях, мальчиках…

— Об этом заботилась моя жена.

— В восемь-девять лет она ездила в лагерь? На спортивные сборы, я не знаю, где она могла оказаться вдали от дома на несколько дней, под присмотром взрослых?

— Это было давно, я не помню. Она занималась верховой ездой. Так что на сборы, да, наверное, ездила... Но откуда мне знать точно...?

Глайв облизнул указательный палец и пробежал глазами протокол предыдущего допроса.

— Ваша жена, наверное, вспомнит. Вы врач на пенсии... Когда Дельфи было восемь, девять лет, это была середина 60-х. Вам было... около сорока?

— Примерно.

— Где вы работали?

— Первую половину карьеры я проработал в больнице в Финистере.

— В Финистере... Это слишком неопределенно. В какой больнице? В каком отделении? Чем вы занимались, конкретно? Вы подтирали больным задницы?

— Нет, я не подтирал больным задницы! С 1952 по 1971 год я был хирургом и заведующим отделением урологии в больнице Мерэн в Бресте.

Сказав это, он обернулся, потому что Шарко зашевелился за его спиной. Полицейские стояли вокруг него треугольником, и их взгляды образовали своего рода невидимую клетку, из которой он не мог вырваться.

— Урология... Это интересно. Простата, яички, влагалище, все такое?

— Все такое, как вы так вульгарно выразились. Но вульгарность, судя по всему, вам не чужда.

Эскремье вздрогнул, услышав в соседней комнате громкий голос, за которым последовал звук сдвигаемого стула. Он уставился на стену, затем его взгляд вернулся к Глайву, склонившемуся над своей машиной. Тити встал, прислонился к перегородке и был вынужден наклонить голову из-за низкого потолка.

— Вы когда-нибудь занимались детьми?

— Трудно было по-другому. Мерэн был педиатрическим учреждением.

Глайв резко остановился в своем письме. Андре Эскремье осознал, что сгорбился на стуле, и выпрямился. Он поправил воротник шерстяного свитера.

— Больницы больше нет. Она закрылась в 1974 году из-за сильного пожара, который уничтожил часть подвалов и сжег все архивы. Это было неизбежно: здание было ветхим, не соответствовало нормам и не подходило для быстрого прогресса медицины. Это было более пятнадцати лет назад. Теперь все это в прошлом.

Сгоревшие архивы, закрытая больница: Эскремье пытался дать им понять, что в этом направлении больше нечего искать? Однако Тити решил бить по железу, пока оно горячо:

— В судебных делах ничего не бывает слишком поздно. Не думайте, что время или эти истории с давностью защищают преступников.

Все это ерунда. В общем, продолжаем. Ваша дочь была одной из ваших пациенток?

— Дельфи? Абсолютно нет. У нее не было никаких проблем со здоровьем. И даже если бы были, я бы не стал ее лечить.

— Конечно. Вы бы доверили ее коллеге... Медицинская этика...

Тити взял конверт с стола. Он снова молча покрутил его в руках, не открывая, не отрывая глаз от своей добычи. Андре Эскремье начал потеть.

— Жарко, просто невыносимо. Нельзя ли убавить отопление?

— Снимите свитер, если вам слишком жарко. В этом конверте фотографии, которые моя коллега принесла вам показать в ваш дом. Вы помните?

— Трудно забыть.

— Те же фотографии, которые вы видели здесь, прежде чем заявить, что не знаете, откуда они и что они означают. Как и ваша жена, кстати.

— Это так.

Я повторяю, все это не имеет никакого смысла. Я отец молодой женщины, которая была похищена.