На обломках прошлого - Moonrise Darkness

«Так же нельзя, недопустимо, ненормально! Что ты делаешь, забери же тебя холера?! – остатки чего-то адекватного умирают, как нерассмотренные вопросы на важном заседании в голове. «Все расходитесь. Совесть больше не будет выступать. Законы переписали. Подозреваемых оправдали. Зря, хотя в их действиях и не было состава преступления. До сих пор... Они захватили зал суда, они взобрались на пьянку неуправляемую волю, они навсегда вне закона. Многоуважаемого судью забили до смерти судейским молотком, прокурора повесили на собственном форменном галстуке, полицейских расстреляли из их же табельного оружия. Абсолютно отраженных уродов больше никому не остановить.

Накапливавшаяся внутренняя боль как будто трансформируется во что-то до сих пор неизвестное, опасное, неуправляемое. Представление не имею откуда подобное могло взяться. Хочу хваткой голодного волка вцепиться зубами в твое горло и сбросить что-то такое нереально помешанное и недопустимое, до чего никогда бы не додумались твои бывшие и нынешние. Но в последний момент останавливаюсь. Никакой крови и травм!

То, что годами скрывалось в самых отдаленных дебрях тьмы, вне здравого смысла и самоконтроля, просыпается от того, что ты настолько близок. Мне совсем срывает плотину. Все, что я сначала пыталась уничтожить у себя в голове, стремительно вырывается на свободу. Я крепко прижимаюсь к тебе, словно пытаюсь закрыть собой от невидимых убийц. (Далеко, на заднем плане сознания хищной тенью застыло осознание, что я одна из них).

— Прекрати себя ненавидеть, прекрати себя винить! Прекрати себя калечить, прекрати себя убивать!.. — тихо и надрывно звучит мой голос в темной оглушительной тишине. На мгновение молчание кажется пустым и бесконечно мертвым, потому что оно прячет убийственные, не сказанные тобой слова, раскрашенные бранными эпитетами, как кровью. Мертвым… Может быть, уже о смерти!

— Так хочу осторожным прикосновением рук стереть шрамы из твоей кожи, убрать из твоей памяти их причины, забыть все ужасные конфликты и невзгоды. Но главное – вернуть что-то такое хрупкое и важное, что никогда не имело права на существование.

У меня самой руки в рубцах и царапинах, так что их прикосновение скорее напоминает наждачную бумагу. Твои шрамы получены в бою с внутренним врагом, а мои так по неосторожности на работе. Страшна та война, где кроме внешних противников есть еще и другие – невидимые, куда более опасные и коварные. В отличие от твоих метафорических врагов, мои хотя бы вполне реальны и им по крайней мере можно натолкнуть морду.

Тем временем мои руки продолжают неуклюже скользить по твоему телу. При этом взрывную смесь ощущений в омраченном сознании не стоит и пытаться описать. Я на мгновение погружаюсь в слишком приятные сюжеты из вымышленных историй, где ты добровольно и навсегда остаешься со мной без оков и тяжелого черного молчания.

— Как было бы хорошо, если бы этого кошмара не было. Чтобы ты могла увидеть хотя бы часть того хорошего, что я могу полноценно чувствовать только с тобой. Без тебя было так невыносимо плохо! — мысли беспорядочно снуют, как птицы, испуганные канонадой сердцебиения. Кажется, что я теперь уже с чистой совестью не сознаю ни своих действий, ни слов.

Неожиданно твое дыхание сбивается, становится глубоким и отрывочным, от чего мне перехватывает дыхание. По неизвестным причинам именно это вызывает у меня огромный спектр удивительных, незнакомых, но к безумию приятных ощущений. Ты начинаешь дрожать. По крайней мере, по-настоящему хоть на что-то реагируешь. Дрожь, как электрический ток, передается мне от тебя даже сквозь одежду, сквозь стену из пуленепробиваемого стекла между нами, сквозь сотни дней и тысячи километров, которые так долго разделяли. Действительность переплетается с запретным сиянием тьмы, переносит в реалистическое и до безумия приятное марево. Что-то запредельное, больное до кончиков нервных окончаний, черными корнями навсегда соединяет с необъятными глубинами тьмы. Еще крепче прижимаюсь к тебе и с щемящим замиранием внутри будто проваливаюсь в бездну.

Чуть сильнее дергаешься, – и надсадный лязг оков резко выдирает меня как из блаженного гипнотического транса. Болезненное приземление на «дно пропасти» наступает слишком быстро. Что я чертовски делаю?! Порывисто отстраняюсь и забираю от тебя руки. Выходит, существует предел, который я не в состоянии пересечь. Мысленно с ядовитым сарказмом выверяюсь на себя: «Ого, да ты просто праздники – повеси себе за это нимба или очередную звезду на погоны!»

Дрожь… Так ли должно быть? На случай, если ты замерз без одежды, накрываю тебя одеялом. Об отношениях и подобном мне известно только из соответствующей и преимущественно не слишком качественной литературы. (Искать что-то нормальное не было ни времени, ни сил, поэтому я читала все, что попадалось на глаза лишь бы погрузиться в другую действительность.) Греч его разберет, что из написанного там правда, а что странное произведение полностью сепарировано от действительности, но до умопомрачения творческого воображения. Авторы некоторых «шедевров» могут так же разбираться в «предмете исследования», как и я – исключительно в теории. Возможно, всему виной моя привычка читать такие ненужности, от которых бы наиболее закоренелые извращенцы в истории человечества поседели от ужаса.

Только теперь ты начинаешь сопротивляться и довольно выразительным жестом просишь убрать ленту из твоего рта. Это у тебя столь замедленная реакция? Обычно ты достаточно оперативно реагируешь на окружающие изменения.

В застывшем колебании протягиваю руку к черному прямоугольнику. Лента закончится когда-нибудь. Хотя меня и уверяли, что она безопасна для здоровья, однако за использование ежедневно в течение многих лет, как знать, какие побочные эффекты могут возникнуть... Когда-то я вынуждена буду услышать твое осуждение и заглянуть к хищным бездонным зрачкам собственной вины. Но слегка уставшие мышцы протянутой десницы словно сковывает параличом что-то значительно сильнее первобытного, неподвластного здравому смыслу страха и рука безвольно опускается.

– Прости, я не могу. Только не теперь…

Стоит снять ленту и твои несказанные слова окончательно уничтожат меня, как землетрясение превращает высоченные небоскребы в грудь камней и черный смерч преподносит в пыльное потемневшее небо целые города, чтобы с высоты швырнуть все живое на острие руин.

В ответ ты уныло вздыхаешь и, надсадно лязгнув наручниками, отворачиваешься к стене. Прячешь лицо и неудачно скрытую обреченность во тьме.

Воздух становится свинцово-ядовитым, стены – гробом для больного летаргией, а едкий осадок вины – жгучим клеймом. Ты даже не искалечила меня второй раз за несколько дней – это так мило с твоей стороны, но от