Ведьма из Кингспорта - Рональд Малфи

Внизу было слишком темно, чтобы понять, насколько высоко поднялась вода, поэтому я достал из кармана мобильный телефон, включил фонарик и направил слабый белый луч в темноту подвала.

Теперь свободными от воды остались только четыре ступеньки. Вода была мутно-коричневой, с примесью ржавчины, и почему-то пахла морем.

Я вновь взглянул на колышущиеся на ней водоросли. В мутной воде мелькнула радужная вспышка, и я на секунду даже подумал, не проплыла ли мимо меня стайка гольянов.

Что-то снова сверкнуло в толще воды. Я направил туда луч фонарика – и увидел на одной из затопленных ступенек мое обручальное кольцо. Я уставился на него, не в силах понять, как оно там оказалось. Неужели Мич стащил его из ванной, чтобы бросить в воду?

Дрожащим голосом я позвал его, и каждый… каждый… каждый звук отразился от каменных стен внизу. Не знаю, чего я ожидал, – может, надеялся, что он вынырнет из воды в центре этой затопленной комнаты?

Что-то и правда шевельнулось, хотя и не в центре комнаты: там, где потолок клонился вниз, а черные булыжники стен сближались друг с другом, задвигались тени. Я почти убедил себя, что это обман зрения, но увидел рябь на воде, лениво ползущую в мою сторону.

Водоросли расступились, и внизу мелькнуло что-то бледное – оно исчезло так быстро, что на этот раз у меня получилось списать все на обман зрения. Снова послышался настойчивый механический пульс, метроном гудков. Но он шел не от лестницы, а словно издалека – возможно, из-за стены? Я вспомнил рассказ Эдгара По о сердце[10].

Я шагнул на последнюю сухую ступеньку, ухватился за перила и нагнулся. Опустив руку в застоявшуюся тепловатую воду, взял со ступеньки обручальное кольцо – и тут же услышал, как лестница подо мной заскрипела, а затем послышался треск. Я покачнулся и шагнул на следующую ступеньку, промочив ногу до колена.

«Оно хочет меня схватить», – подумал я и, несмотря на абсурдность этой мысли, побежал, будто спасаясь от кого-то, по лестнице, выскочил в коридор и плотно закрыл за собой дверь в подвал.

Я раскрыл ладонь и уставился на обручальное кольцо.

Уходи оттуда и приезжай ко мне.

Я вышел из дома и подошел к своей арендованной машине. Пригревало летнее солнце, рядом квакали лягушки и щебетали птицы, будто желая мне доброго пути.

Заводя двигатель, я посмотрел на дом. Шесть или семь крупных стервятников сидели на крыше, расправив крылья и низко опустив головы. Я не мог разобрать деталей, но почему-то казалось, что их черные глаза-бусинки смотрят прямо на меня.

Если я и чувствовал, что что-то темное и зловещее следует за мной по пятам из этого мрачного места, то почти смог убедить себя, что все это мне только кажется.

Четырнадцать

А потом я вернулся в Нью-Йорк, где снова оказался в защитной оболочке домашнего блаженства и вновь мог думать только о ребенке, до рождения которого оставалось всего несколько недель. Снова каждую ночь я мог засыпать в обнимку с женой, чувствовать приятный запах ее волос и кожи, целовать в щеку, водить пальцем по тусклым рыжим веснушкам на ее плечах, по татуировке в виде сердца на пояснице, по выступающим розовым соскам, верить, что именно здесь мое место, верить, что никакое зло не сможет добраться до меня, пока мы лежим рядом друг с другом.

Однажды мы осторожно занялись любовью. Ребекка не обращала внимания на то, что она на девятом месяце беременности, и вела себя спокойно, счастливо, страстно. Я чувствовал ее ногти на своих плечах, ее бедра, то поднимающиеся, то опускающиеся, чтобы прижаться к моим; видел ее взгляд, устремленный на меня, ее лицо – это прекрасное лицо, когда она кончает, выдыхая прямо на меня, и я ощущаю вкус ее рта, языка, гладкость ее зубов. И мы слились воедино – ярость наших глаз, наши тихие страшные секреты, – и, когда дошли до самого пика, раздался робкий, чуть слышный шелест – то ли настоящий, то ли нет, нечто вроде воспоминания о воспоминании: «Расскажи мне историю из своего детства!», – и я разом забыл, где нахожусь, и уплыл в черное ничто, и оно внезапно стало белым с грохотом фейерверка: бам, бам, бам! – а потом Ребекка вскрикнула, двигая своими волшебными бедрами, оставаясь со мной, со мной, со мной…

Следующие несколько дней я провел в офисе, сфокусировавшись на юридической помощи одному из клиентов Моррисона. По вечерам возвращался домой с китайской едой навынос или пиццей, и мы с Ребеккой ужинали вместе. Она рассказывала об очередной рукописи, которую редактировала, и жаловалась на то, что автор – отвратительный кусок дерьма – не способен воспринимать критику, а потом спрашивала, как прошел мой день в офисе. Хотя я ничем интересным и не занимался, мне было приятно говорить с ней об этом и ни о чем не лгать.

– Скоро твой день рождения, – напомнила она в один из вечеров. – Хочешь куда-нибудь сходить?

– Мне ничего не нужно, главное, что ты рядом.

– Обещаю: я проконтролирую, чтобы ребенок еще немножко подождал. Не хочу справлять два дня рождения в один день.

– С другой стороны, я и представить себе не могу подарка лучше, – ответил я.

А ночью вернулись старые страхи за ребенка. В наш дом незаметно прокрался призрак, и этим призраком был я. У меня не получалось заснуть, разум и тело ловили все неуместные, ошибочные сигналы, звучавшие в нашей квартире: все неразборчивые шумы, запахи, образы, мимолетно промелькнувшие в глубине подсознания.

Однажды ночью, лежа в постели рядом с Ребеккой, когда она тихонько похрапывала, я отчетливо ощутил ту тухлую вонь, похожую на рыбью, которой был пропитан дом моего отца в Кингспорте. Неужели я привез этот запах с собой? Неужели от меня все это время им разило? В другую ночь я почувствовал запах дыма, поднялся и начал бродить по дому, выискивая источник этой едкой горелой вони. Я осмотрел плиту, бытовую технику, даже вышел в коридор, чтобы проверить, не случилось ли чего. Встраиваемые светильники на потолке были выключены, и я стоял в полной темноте. Посмотрев в дальний конец коридора, на фоне окна я увидел силуэт человека.

– Эй, кто там? – позвал я.

Это мог быть кто угодно.

А может, и вообще никто.

Но имя вертелось прямо на кончике языка: «Роберт?» Однако я не мог заставить себя