Последний гость номера 313 - Алеся Георгиевна Кузнецова

меня тихо. Броня «железной леди», которую я носила годами, вдруг дала трещину, и я неуклюже вытерла накатившуюся слезу. — Я всю жизнь выдумывала то, чего нет. Сперва — отца. У меня же его никогда не было, он сбежал еще до моего рождения. А я говорила в школе, что он просто редко приезжает, потому что у него секретное задание. У меня не было ни сестер, ни братьев. Никого. Только я и мама. Потом я выдумала наш дубайский проект…

Вадик молчал, внимательно глядя на меня. У него были удивительные глаза. Темно-серые, стальные, как мокрый асфальт после сильной грозы. В них не было того ослепительного сияния, которое так очаровывало в сербе, но в них была пугающая, первобытная надежность скалы.

— Кажется, ты тогда первый понял, что нет никакого проекта, да и в Дубае я никогда не была, — усмехнулась я сквозь слезы. — А Зоран верил, представляешь?

Майор поморщился и достал из походного рюкзака термос. Он налил два стаканчика и подал мне дымящийся кофе.

— Твой Зоран был дураком.

— Зоран был праздником, — продолжила я, нервно сцепив пальцы. — Но когда начался кризис, праздник закончился. Я поняла это, как только меня попытались обвинить в убийстве шефа, а он просто отошел в сторону со своими «делами». За красивой витриной оказался пустой склад. Там не было опоры, Вадик. Я снова убедилась, что рассчитывать могу только на себя.

— Бери кофе, — Тифлисов настойчиво протянул стаканчик.

— Шторм… — я выдохнула эту фамилию, которая всегда казалась мне такой тяжелой. — Мама дала ее в честь отца. Человека, которого я видела только на одной размытой фотографии. Он исчез до моего рождения, оставив нам только этот дурацкий «Шторм». И еще отчество. И обстоятельства судьбы. Всю жизнь я пыталась доказать, что я сильнее этой фамилии. Контроль — это моя религия, Вадик. Потому что, если я отпущу штурвал хоть на секунду, то исчезну. Меня просто некому будет подхватить.

Вадик не стал меня утешать или говорить дежурные глупости. Он просто накрыл мою напряженную ладонь своей — огромной, мозолистой и очень теплой.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Дарина Сергеевна? — его стальные глаза чуть прищурились. — Ты так привыкла воевать со стихией, что не заметила, как сама стала тихой гаванью для всех вокруг. Для твоей «Авроры» и ее пятисот сотрудников, для Марины, даже для этого дурака Кумрана… Он же увидел тебя впервые пару дней назад, а теперь действует исключительно с оглядкой на твое мнение. Ты строишь из себя неприступную скалу, которой никто не нужен, но я вижу тебя настоящую. И знаешь что?

— Что? — я почти перестала дышать.

— Я не боюсь штормов. Я в них всю жизнь работаю.

Внутри меня что-то дрогнуло и с тихим звоном осыпалось. Зоран был красивой иллюзией. А Вадик был человеком, перед которым не нужно было притворяться сильной.

Он задержал на мне взгляд еще на пару долгих ударов сердца, а затем мягко убрал руку, деликатно возвращая нас к реальности и спасая меня от необходимости отвечать.

— Ладно. Лирическое отступление закончено, мисс Марпл. У нас все равно остается одна гигантская нестыковка. Портрет. И времени с каждым часом становится все меньше.

Я моргнула, с трудом возвращаясь из глубины его стальных глаз к старым папкам и кофе. — Что с ним не так? Блондинка наша. Серьги наши. Кей Эндрюс, мы же все выяснили уже.

— Стиль, Дарина! — Вадик постучал пальцем по столу. — Портрет на закрытом пятом этаже написан в стиле 1930-х годов. Поза, свет, макияж, укладка волной… Если на фото 1982 года нашей Кей Эндрюс двадцать пять, как она могла позировать для картины эпохи ар-деко за два десятилетия до своего рождения? Ей лицо пририсовали?

— Не пририсовали, а стилизовали! — Меня вдруг осенило, и пазл в голове сложился с громким, победным щелчком. — Вадик, вспомни: Элис Кэролл обожала тридцатые годы. Это было время ее молодости, время, когда Омар построил этот отель. Наверняка к какому-нибудь юбилею они устроили грандиозную костюмированную вечеринку в стиле ретро. Кей одели по моде тридцатых, а Элис, которая явно очень тепло относилась к компаньонке сына, лично одолжила ей свои винтажные серьги для полноты образа. А может даже и подарила. И она заказала портрет! Женщины так делают, майор. Это называется эстетика.

Тифлисов усмехнулся, признавая мое превосходство в женской психологии. — Логика железобетонная. Подводим итог. Имя — Кей Эндрюс. Возраст — около семидесяти лет сейчас. Мотив — спасти внука своих покровителей ценой собственной свободы.

— Осталось понять, где она скрывается, — согласилась я. — Саид ищет в цифровых базах… Но, Вадик, я больше не могу это все удерживать в голове, наслаивая все новые порции информации.

— Пошли немного пройдемся и обсудим по дороге. Заодно проветрим мозги.

— А если нас кто-то заметит?

— Кто? — Вадик скептически оглядел свою гавайскую рубашку. — Меня здесь разве что гражданка Котова может признать, и то — не факт. Да и вряд ли у нее остались вопросы после того, как мы доблестно спасли ее шубу и машину с гаражного СТО. Пойдем, Шторм. Мне почему-то очень хочется осмотреть местность при свете дня.

Глава 22. В тени белых бунгало

Мы вышли из душного полумрака отеля прямо в раскаленное марево арабского полудня. Солнце стояло в зените, безжалостно выжигая краски, и основная масса туристов уже капитулировала, сбежав под спасительные кондиционеры ресторанов и спа-салонов.

Пляж напоминал поле боя после поспешного отступления. На пустых шезлонгах сиротливо сохли брошенные полотенца, в песке валялись забытые детские формочки, а на столиках медленно таял лед в недопитых коктейлях. Самые отчаянные подставляли свои тела коварному полуденному солнцу, и я заранее представляла, как им будет завтра болеть обгоревшая кожа.

Я скинула босоножки, Вадик молча стянул кроссовки. Мы пошли по самой кромке прибоя, позволяя прохладной соленой воде омывать уставшие, пылающие ступни. Вадик шагал рядом, небрежно неся обувь в руке, его дурацкая гавайская рубашка расстегнулась на пару верхних пуговиц. Со стороны мы, наверное, казались обычной, слегка утомленной солнцем парой, которая лениво убивает время до обеда. И в этой обманчивой курортной безмятежности было что-то невероятно успокаивающее.

Вскоре массивная громада новых корпусов осталась позади, и береговая линия вильнула в сторону естественной преграды из диких камней. Отгороженная от суеты густой живой изгородью, начиналась историческая часть отеля — целые улочки старых бунгало. Архитектурное наследие тридцатых годов. В отличие от пафоса огромных корпусов, здесь царила тихая колониальная элегантность: ослепительно белые стены, нагретая солнцем терракотовая черепица, тяжелые деревянные ставни, выцветшие от морской соли. Фасады утопали в хищно разросшейся