Дурная кровь - Уильям Марч

Во всем виноват Клод, а не я. Если бы он отдал мне медаль, как было велено, я бы не стала его бить. – Она снова захныкала, уткнувшись лбом в подлокотник кресла. – Во всем виноват Клод, – твердила малышка, – он сам напросился.

Кристин закрыла глаза.

– Расскажи, как было дело. На сей раз я хочу знать правду. Мне уже известно, что ты убила мальчика, поэтому нет смысла снова лгать. Начни с самого начала и объясни, как это произошло.

Рода бросилась в объятия матери.

– Я больше не буду, мама! Никогда!

Кристин вытерла ребенку глаза, пригладила челку и тихо произнесла:

– Я жду твоего ответа. Рассказывай. Сейчас же.

– Клод не отдал медаль, как я требовала, вот и всё… А потом он убежал от меня и спрятался на причале, но я нашла его там и пригрозила, что ударю его туфлей, если он не отдаст мне медаль. Он помотал головой и сказал: «Нет», тогда я ударила его в первый раз, и Клод отцепил медаль и отдал мне, как я требовала.

– Что было потом?

– Ну, он попытался убежать, и я снова ударила его туфлей. Он продолжал плакать и кричать, и я испугалась, что кто-нибудь услышит. Поэтому я ударила его опять, мама, на этот раз сильнее, и Клод свалился в воду.

Кристин зажмурилась и пробормотала:

– О боже! Боже мой!

Малышка захныкала громче, испуганно кривя рот.

– Я не крала медаль. Клод сам отдал мне ее, когда я потребовала, но потом пообещал пожаловаться мисс Октавии, что я отобрала у него медаль и тогда учительница заставит меня вернуть награду. Вот почему я ударила его еще раз.

«Что мне сказать? Что мне делать?» – думала миссис Пенмарк.

Вдруг девочка вытерла слезы, обняла мать и кокетливо воскликнула:

– О, у меня самая красивая мамочка! Самая хорошая мамочка на свете! Я так всем и говорю: «У меня самая милая…»

– Откуда у Клода взялись синяки на тыльной стороне ладоней, Рода?

– Он попытался выбраться на причал, после того как свалился в воду. Но я бы больше не стала его бить, не заладь он как попугай, что собирается на меня пожаловаться. Вот и пришлось треснуть ему по рукам, чтобы он отцепился от причала. Но, хотя я била очень сильно, он отцепился не сразу, мама, поэтому я опять ударила его каблуком по голове и рукам, на этот раз со всего размаху – вот откуда на туфле взялась кровь. В конце концов он закрыл глаза и разжал пальцы, как я ему и велела. Но он сам напросился, мама. Не надо было грозиться наябедничать на меня, правда?

Затем, припомнив, что говорил ей Лерой, девочка опять заплакала, теперь уже от страха, судорожно всхлипывая:

– Меня что, посадят на маленький стульчик и пустят ток? – Рода придвинулась к матери и пролепетала: – Я не виновата, что Клод утонул. Он сам напросился.

Кристин в слепой панике заметалась по комнате, прижимая ладони к щекам. Девочка крепко обхватила руками ее талию и воскликнула, содрогаясь от нахлынувшего ужаса:

– Ты ведь не дашь им посадить меня на электрический стул, правда?.. Мамочка! Мамочка! Ты ведь не позволишь им обидеть меня, да?

Кристин резко остановилась, повернулась к испуганному ребенку и заверила:

– Никто тебя не обидит. Не знаю, что теперь делать, но обещаю: никто тебя не обидит.

Малышка с облегчением вытерла глаза, умильно улыбнулась, как прежде, и на щеке у нее заиграла эффектная ямочка. Пустив в ход все свои очаровательные ужимки, предназначенные для матери, она тихим простодушным голоском проворковала:

– Что ты мне дашь, если я подарю тебе корзину поцелуев?

– Не надо, прошу тебя! – вскрикнула Кристин. – Не надо!

– Ну отвечай, мамочка! Что ты мне дашь, если я…

– Иди к себе почитай, – отрезала миссис Пенмарк. Затем усталым голосом добавила: – Мне надо подумать. Я должна решить, как лучше поступить.

Но Кристин уже понимала, что в нынешнем состоянии стресса не способна ни принять обусловленные открывшимися обстоятельствами решения, ни разработать планы, необходимые для претворения в жизнь этих решений, даже если таковые будут приняты. Ее разум уже не следовал по прямой линии рационального мышления: он крутился волчком в бешеном водовороте эмоций, от которых, казалось, невозможно избавиться, а в ушах мерным, едва слышным метрономом вновь и вновь звучали признания дочери.

Кристин пожелала развеять тревожные сомнения, узнать правду – вот и узнала. То, чего она так давно страшилась в воображении, наконец предстало в неотменимой реальности. Но даже теперь, в минуту душевного потрясения, молодая женщина утешалась уверенностью в том, что, как бы ни была ужасна правда, по крайней мере больше не придется страдать от неопределенности и терзаться подозрениями.

Через некоторое время миссис Пенмарк заглянула в комнату дочери.

– Может, пойдешь поиграть в парк? Я хочу побыть одна. Мне надо подумать, что будет лучше для всех нас. – Когда Рода кивнула, улыбнулась и направилась к двери, Кристин добавила: – Только пообещай, что никому больше не расскажешь о том, в чем призналась мне. Это очень важно. Ты понимаешь? Ты… – Но, поймав снисходительно-высокомерный взгляд дочери, молодая женщина вдруг почувствовала себя наивной дурочкой. Голос у нее дрогнул, и она осеклась, осознав: это предостережение лишь выдало всю глубину ее беспомощной неопытности, поскольку Рода без крайней нужды ни за что на свете не раскроет правды о содеянном. И Кристин устало сказала дочери, которая с виду казалась послушной, но в глубине души явно насмехалась: – А как тебе удалось справиться с той старушкой в Балтиморе? Теперь я знаю так много, что еще одна правда погоды не сделает.

И Рода, торжествующе улыбнувшись, кротко ответила:

– Я подтолкнула ее, мама. Просто слегка подтолкнула.

Когда дочь ушла, миссис Пенмарк отправилась в ванную, сама не зная зачем. Она постояла там в нерешительности, но, увидев свое отражение в зеркале, ткнула в него пальцем и визгливо рассмеялась, после чего уткнулась лбом в стеклянную поверхность и безвольно уронила руки. Оставалось только одно: хранить тайну как можно дольше и оптимистично надеяться на лучшее.

Больше всего на свете Кристин хотелось поговорить с кем-нибудь о дочери, но она знала, что откровенничать, особенно теперь, нельзя. Ей будет трудно поделиться страшным открытием даже с Кеннетом, хотя, разумеется, неизбежно придется ему открыться. Наконец, когда желание довериться хоть кому-нибудь стало невыносимым, Кристин решилась на нечто вроде косвенного признания Реджинальду Таскеру – признания, истинного смысла которого он, безусловно, не поймет. Она позвонила Реджи и сообщила, что усердно работает над структурой грядущего романа. Уже решено, что сюжет будет вращаться вокруг малолетней преступницы, имеющей определенное сходство с теми женщинами-убийцами, о которых Кристин читала.