Дурная кровь - Уильям Марч

– Когда я была маленькой, – говорила Моника с подчеркнутым добродушием, – у меня был старший брат, впоследствии умерший от скарлатины. В честь отца его назвали Майкл Ланьер Уэйджес, и он рос очень смышленым. А я в детстве была мала ростом и так застенчива, что убегала и пряталась, стоило незнакомому человеку обратиться ко мне. Помню, один мужчина заявил моей матери: «Вам повезло, миссис Уэйджес: если кому-то из детей суждено быть глупым, пусть это будет дочка. Девочке ум не требуется. Она всегда сможет найти себе хорошего добытчика и прекрасно устроиться. Возможно, некоторая ограниченность даже пойдет малышке на пользу. А вот мальчик должен быть умным, если хочет чего-то добиться в этом мире».

Соседка умолкла и воззрилась на Кристин. Миссис Пенмарк, которая не слышала почти ничего из сказанного, покорно улыбнулась и произнесла:

– Вот именно, Моника! Это так верно, не правда ли?

Она снова опустила взгляд, прикидывая варианты. Если после ее признания власти отберут Роду и поместят в какое-нибудь полутюремное заведение, шумиха в газетах неминуема. Эту историю наверняка сочтут настолько необычной, что журналисты не преминут раззвонить о ней по всей стране… Молодая женщина нахмурилась, мысленно представляя громкие заголовки: «Внучка Ричарда Браво – дважды убийца» или: «Малолетка прикончила двух человек». Как только Кристин приведет механизм в действие, избежать обычной в таких случаях огласки уже не удастся. Моника, Эмори, сестры Ферн да и все остальные горожане узнают правду и примутся жалеть семейство Пенмарк. Эта мысль показалась ей невыносимой. Карьере мужа придет конец; им придется уехать отсюда и искать другое пристанище. Получается, отныне они с Кеннетом всегда будут находиться в бегах, не зная покоя? Неужели им суждено пасть жертвами алчности собственного ребенка?..

Миссис Бридлав, услышав странную реплику собеседницы, обескураженно замолчала, но потом продолжила:

– Моя мать, напрочь лишенная твердости характера (вероятно, как и все женщины той поры), всегда соглашалась с окружающими, особенно с мужчинами, и потому ответила: «О да, сообразительность – ценное качество для мальчика». А ее собеседник заметил: «Чтобы устроиться в жизни, вашей дочери нужна лишь привлекательная внешность. Для девочки важно быть красивой». После его слов я твердо решила: ни за что не буду красивой, даже если это получится само собой, чего, разумеется, не произошло.

Моника фыркнула, перекинула через плечо невидимый камешек и с беспокойством покосилась на миссис Пенмарк, губы которой по-прежнему изгибались в фальшивой улыбке. Кристин даже не заметила, с каким пристальным интересом рассматривает ее миссис Бридлав, поскольку в эту минуту размышляла о том, что разоблачение Родиных злодеяний пагубно скажется не только на них с мужем, но и на матери Кеннета, а также на его незамужних сестрах. Мужнина родня – чопорные ханжи, не способные понять тех, кто отличается от них самих, и не умеющие прощать, – никогда не смирится с тем, что среди Пенмарков затесалась уголовница, и возложит вину за ненормальность ребенка на Кристин. Это она еще вынесет, хотя ей будет очень горько, но Кеннет окажется в еще более тяжелом положении. Он очень зависим от своих закоснелых родственниц, хотя сам этого не понимает и никогда не призна́ет. Близкие мужа невзлюбили Кристин с самого начала; они не скрывали возмущения этим браком. А вдруг на фоне общей трагедии и сам Кеннет посмотрит на жену более критическим взглядом и задумается, так уж ли неправы его мать и сестры в своем неприятии?.. Кристин опять вздохнула и безнадежно покачала головой.

– А потом, – продолжала миссис Бридлав, – я сказала себе: «Стану такой же умной, как мужчины, причем по их же стандартам». – Она беспокойно поерзала. – И еще сказала: «Да что они вообще воображают, эти мужчины? Корчат из себя властелинов мира! Я еще поставлю их на место!»

Кристин рассеянно кивнула в знак согласия. Чем больше она размышляла о сложившейся ситуации, тем сильнее сомневалась, что на данный момент разоблачение ребенка способно принести хоть какую-то пользу. Даже если Роду отправят в исправительную школу, чем это поможет в отдаленной перспективе? Если жуткие рассказы о подобных заведениях правдивы, то школа послужит лишь орудием окончательного распада личности – конечно, при условии, что окончательный распад еще не произошел… Подняв голову и почувствовав, что от нее чего-то ожидают, миссис Пенмарк опять улыбнулась, издала губами нечленораздельный звук и неопределенно произнесла:

– Да-да, я убеждена, что это очень верно, Моника.

Миссис Бридлав разглагольствовала еще с минуту, и голос ее становился все менее уверенным. Наконец, завершив повесть о своем энергичном противодействии превосходству мужчин, она испытующе уставилась на миссис Пенмарк. Видя, что та перестала даже изображать внимание, Моника с шутливой брюзгливостью осведомилась:

– Что с вами такое нынче? Вы бледны и выглядите удрученной. Вас определенно что-то тревожит. Кто вас обидел, милая Кристин? Кто сделал вам больно? – Опять поерзав на стуле, Моника вытянула ноги вперед, так что колени, обтянутые летним платьем, разъехались в стороны, а носки туфель уперлись в ковер под неудобным углом. Затем высоким ненатуральным тоном, каким обычно успокаивают капризных детей, но с неподдельным беспокойством в голосе соседка произнесла: – Буду с вами совершенно откровенна, дорогая Кристин. Мы с Эмори волнуемся за ваше самочувствие. Вчера мы обсуждали вас за ужином и пришли к выводу, что с недавних пор вы сама не своя. Не хотите ли поделиться своими проблемами? Может, позволите вам помочь?

Кристин обезоруживающе рассмеялась и с напускной беззаботностью в голосе, которая, конечно, никого не могла обмануть, возразила:

– Ничего страшного, Моника. В последнее время я плохо сплю. Наверное, из-за жары. Не забывайте: в отличие от вас с Эмори, я к ней непривычна. Это просто усталость. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.

– Вы изменились после школьного пикника, – настаивала Моника. – Эмори указал мне на это вчера вечером. Сначала я с ним не соглашалась, но теперь, оглядываясь назад, думаю, что брат прав. – Она подождала ответа и, не дождавшись, бодро заявила: – Что ж, не хотите говорить – не надо. – Миссис Бридлав встала. – Я вас не тороплю, голубушка. Уверена, в подходящий момент вы сами всё расскажете.

– Мне нечего рассказывать! – запротестовала Кристин и принялась весело болтать, как бы опровергая слова соседки о своем изменившемся поведении. Однако, улыбаясь и сыпля вопросами, она мысленно отвечала Монике: «Вот уж нет. Я никогда не расскажу о Роде ни вам, ни кому-либо другому. Да разве можно признаться в подобных ужасах?»

В ту ночь миссис Пенмарк долго не могла заснуть и беспокойно ворочалась с боку на бок, но к утру забылась тревожным сном. Ей привиделось, что она очутилась одна в белом городе, где никто