Смерть в летнюю ночь - Кристина Додд

пальцем не прикасается. Когда я увидел эту ветку, сразу проверил, на месте ли моя пила. – Садовник говорил медленно, подбирая слова, как человек, который с людьми говорит нечасто. – Оказалась на месте. Не понимаю, кто посмел изуродовать здоровое дерево, которое летом дает нам тень, а осенью приносит орехи! Какой негодяй мог совершить такой поступок, а, синьорина Рози? Точно никто из живущих под этой крышей, Богом клянусь!

– Я тебе верю.

Мысли путались у меня в голове: ведь подпиленная ветка представляла опасность для сестер с братом… Да и для меня тоже.

– Ты можешь сказать, когда ветка была подпилена в последний раз?

– Совсем недавно, может, даже вчера.

– То есть в тот самый день, когда праздновали мою помолвку…

– А еще примерно год назад.

– Что-о?

– Да-да. А вот этому следу, наверное, уже лет пять.

– Что же выходит? Эту ветку давно подпиливали… не один год. Кто же это мог сделать?

Я пыталась понять, зачем кому‐то понадобилось вредить моим близким. Или он (или они) делал это просто так, из любви, так сказать, к искусству?

– Выходит, что так, синьорина. Ваша семья принимает множество гостей отовсюду, даже из других городов! – Похоже, наш садовник не очень‐то одобрял привычки родителей. – И ведь кто‐то в конце концов пострадал от их злого умысла. Я видел следы падения. Случаем, не вы ли свалились?

– Нет.

– И никто из маленьких?

– Нет.

– Но вы ведь знаете, кто упал, да?

– Да, – ответила я и опустила глаза.

Садовник помолчал. Должно быть, крепко задумался, а потом его иссохшие губы искривились от страха.

– Синьорина, вы всегда были девушкой благоразумной. Вам ведь не… не передалась по наследству семейная… беспечность, я надеюсь?

Старик смотрел на меня умоляющими глазами, и я попыталась его успокоить.

– Передалась, но не полностью. Головы я не потеряла.

– Я должен доложить вашему отцу о произошедшем.

– А не мог бы ты подождать денек? Мне хочется самой обдумать, что все это значит. – Я потрогала пальцем свежую рану на ореховой ветке. – Мой отец, как тебе известно, имеет обыкновение сначала выхватывать шпагу и лишь потом думать. В данном случае правильней действовать иначе. Посмотрим, смогу ли я сделать какие‐то умозаключения…

Увы, слишком поздно. По дорожке к нам уже бежал Ромео, мой отец, глаза его сверкали яростью, и он всхрапывал, как взбесившийся жеребец.

– Ты слышала, о чем болтают в городе? – закричал он, увидев меня, и рука его уже тянулась к шпаге, хотя мама всегда настаивала, чтобы он не таскал ее с собой по дому. – Я убью их, всех до единого! Никому не позволю говорить про мою дочь разные гадости!

– Приветствую тебя, папа, – сказала я спокойным тоном и, как обычно, присела в реверансе. – Все знают, что ты – непревзойденный фехтовальщик. Сплетники и не подумают с тобой драться, сразу разбегутся и попрячутся.

Я не лукавила. В Вероне было немало молодцев, которые владели шпагой, но мой отец славился не только мастерством, – он буквально кипел страстью к фехтованию. Поэтому, даже несмотря на возраст – отцу исполнилось уже тридцать шесть, – в поединке ему не было равных.

– Как вам понравилась пьеса? – спросила я.

– Только не надо мне зубы заговаривать! – рявкнул он. – И думать не смей!

– Конечно, папа. – Я опустила глаза и скромно сложила руки. – Это я не нарочно. Видишь ли, мы разговаривали с садовником насчет ореха под моим окном. Вчера вечером у дерева сломалась ветка…

– Господи, только не это! – воскликнул папа и, приложив руку к груди, повернулся к садовнику. – Отвечай как на духу, сможешь ли ты спасти наш орех?

Кажется, я удачно сменила тему. Вместо того чтобы расспрашивать его о спектакле, следовало бы вспомнить, что папа обожал нугу – конфеты, которые делают из яичных белков, меда и орехов. Грецкие орехи он любил гораздо больше театральных постановок.

Я бросила умоляющий взгляд на старика-садовника, надеясь, что у него хватит ума сказать то, что требуется.

Тот ответил мне понимающим взглядом.

– Не волнуйтесь, синьор, дерево вполне здоровое, – сказал садовник, растягивая каждое слово. – Просто одна ветка сломалась. Та, что тянулась к окну синьорины Рози.

– Ну если всего лишь одна ветка… – с облегчением вздохнул Ромео.

Старик опустил голову и зашагал прочь, волоча за собой злополучную ветку, но в его брошенном на меня взгляде я прочитала предупреждение: у меня есть всего один день, а потом родители узнают про визитера за моим окошком.

– Когда ты была маленькой, – начал папа, – ты очень любила залезать на эту ветку… Помнишь, Рози?

– Да, папа, – ответила я, и на меня вдруг нахлынула волна грусти. – Жаль, что она сломалась. Я буду очень по ней скучать.

Он обнял меня за плечи.

Я положила голову ему на грудь.

– Какой вы смотрели спектакль? – спросила я.

– «Два веронца» [8].

– А-а-а… Мне эта пьеса не очень нравится. Не люблю глупых мужчин.

– Надо же, не ожидал от тебя такого… А я считаю, что стихи там просто прекрасные…

Я промычала в ответ что‐то невразумительное.

– И твоя мама много смеялась.

– Значит, у нас все хорошо, – сказала я и обняла его.

Папа вдруг вспомнил, что только что был вне себя от злости, но, как я и надеялась, его ярость поутихла.

– Нет, это совсем не так, – воскликнул он. – Ты знаешь, что Порцию отравили?

– Слышала.

– Люди поговаривают, что ты слишком часто навещаешь брата Лоренцо. Вы вместе варите какие‐то зелья. Знаетесь с ядами.

– Я ожидала появления таких сплетен.

Как и князь Эскал, разумеется.

– А про мою встречу с Мирандой тоже сплетничают?

– Кто такая Миранда?

Но тут папа вспомнил это имя и в ужасе вытаращил глаза.

– Уж не та ли певичка, бывшая любовница герцога Стефано?

Да-а, вот этот ящик Пандоры мне открывать никак не следовало.

– Но как же это… как… как… – бессвязно повторял он.

Пришлось брать нить разговора в свои руки. Я подробно рассказала ему, что произошло в лавке брата Лоренцо, а также что случилось потом.

Какое‐то время отец размышлял.

– Ты говоришь, князь отправил вас домой в своем портшезе? – спросил, наконец, он.

– Да.

– И после этого княжна явилась с визитом и теперь портшез стоит возле нашего дома, чтобы доставить ее обратно?

– Именно так.

– Не знаю, хорошо ли это… Но поддержка князя Эскала для нашей семьи сейчас важна. Его благоволение к нам заставит умолкнуть сплетни.

– Будем надеяться. А матушка уже знает?

– Пока нет. Давай как можно дольше не сообщать ей об этом.

И тут неожиданно совсем рядом с нами раздался мамин голос:

– О чем это вы тут сговариваетесь мне не сообщать?

Мама обошла живую изгородь и встала перед нами, уперев руки