Мистический капкан на Коша Мару - Евгения Райнеш

А ещё было главное — Азарову хорошо в Кош Маре. Впервые за много-много лет его жизни вдруг появилось чувство дома. И он… Совершенно не боялся никаких реальных маньяков, фантастических призраков и вообще сейчас не понимал, почему все с такой опаской относились к чудесному Кош Мару.

Клим ещё подумал, что Эрике придётся смириться, если он его купит. Конечно, она выкатит вагон и маленькую тележку неудовольствий, когда узнает об этой авантюре. Но Клим создаст здесь идеальную творческую атмосферу, и подруга позже, но непременно сознается, что была неправа.

Эти мысли подняли его настроение. Да что там — Клим стал просто счастлив. Непонятный каприз Эрики он преодолеет, Егора хорошенько озадачил, а впереди был целый свободный вечер, когда Клим мог заняться…

Он знал — чем.

Расчехлил камеру, прикидывая, откуда лучше «плясать». Выходило, что с кухни — там ещё было светло, но солнце в первую очередь покидало именно её. Клим начал с разрисованных экранов телевизоров — снял с нескольких ракурсов незнакомые лица с раскрытыми в микрофоны ртами. Что за песни они поют? Внезапно Климу стало очень интересно, захотелось услышать мелодию и слова. Ему показалось даже, что он узнал одного из певцов, слабый образ выступил из памяти детства, но тут же снова размылся.

Нужно показать снимки кому-нибудь постарше. Наверняка эти «сбитые лётчики» были популярны лет… Двадцать-тридцать назад?

Закончив с телевизорами — их оказалось пять штук, хотя сначала Клим думал, что меньше, (два из них стояли один на другом в самом углу кухни и объединялись изображением, так что фотограф воспринимал их раньше как единое целое), он перешёл к неработающему холодильнику. Полосы и пятна на нём казались на первый взгляд абстракцией — просто разноцветные разводы, но Клим вдруг почувствовал, что блики скрывают какой-то пейзаж.

Стало так интересно проникнуть в тайну «холодильной» картины, что он, отсняв несколько кадров, бросил съёмку и устремился к ноутбуку: посмотреть снимки. Азаров пребывал почему-то в твёрдой уверенности, что через камеру сможет увидеть нечто иное, за гранью обычного зрения.

И он не ошибся.

Колющий глаза свет вырвался из экрана монитора, множился, отражаясь от заломов и изгибов, и было видно, как в самом центре зависла напряжённая капля воды. Очень крупная, прозрачная, готовая вот-вот сорваться… Куда? Клим даже не пытался понять. Его словно бы тянуло в монитор, внутрь этой капли, за хрустальностью которой медленно разворачивался пейзаж. Бестолковые разводы оформлялись в знакомые и в то же время незнакомые вещи.

Клим с трудом узнал угол дома и водоразборную колонку сразу за ним. В них не замечалось ветхости сегодняшнего дня, наоборот, заброшенный пейзаж блистал какой-то немыслимо первородной новизной, светился яркими красками: янтарём отливало дерево стен, слепило красное солнце, в невысказанную даль, от которой захватывало дух, уходило лиловое небо, а в нём парили разноцветные точки, как хлопья конфетти. Птицы?

Ему вдруг пришло в голову, что так мог видеть этот кусочек мира ребёнок. Глазами, в которых реальность ещё не выцвела. Сквозь калю воды, разбитую на грани.

Над белоснежной колонной, в которую превратилась ржавая водокачка, высилась цепочка уходящих вдаль башен, волшебных замков, над которыми кружили, снижаясь, уже явные, огромные птицы. Памятью взрослого Клима он знал, что это просто многоэтажки, но сейчас они казались неведомой сказкой.

Он подался вперёд, пытаясь лучше рассмотреть небо с мерцающими в нём птицами, непроизвольно нажал на мышку. Кадр сменился.

Капля дрогнула. В лёгком сквозняке пошла рябью, мгновенно смазав обзор. Потянуло прохладой — приятной, как в жаркий день около водоёма. А когда размытое дрожание успокоилось, на Клима прямо из экрана смотрели глаза.

Он узнал их — Азаров сразу же мог узнать этот взгляд из миллионов других. В тёмных зрачках свет переливался алмазными гранями, отражался зеленовато-серой радужкой.

Эрика…

Такой она была лет пятнадцать назад. Удивительно, но оказалось, что Клим прекрасно помнит свою подругу в детстве. Словно разошлись края времени, а потом опять сомкнулись, поглотив много лет его жизни, и даже царапины не осталось на месте смычки. Глазами ребёнка Клим смотрел в глаза ребёнка.

Он ещё раз щёлкнул мышкой, и Эрика из детства отодвинулась вглубь капли.

Короткое платье цвета спелого абрикоса. Было ли у неё когда-то такое? И да, и нет. Сложно объяснить, почему Клим одновременно и помнил, и не помнил его. Светло-каштановые волосы, не рыжие, а почти медовые на солнце, растрепались из толстенькой, небрежно закрученной косы. Серо-зелёные глаза — огромные, как цветущая поляна ранней весной, чуть вздёрнутый нос с парой-тройкой веснушек. Он давно не видел этих симпатичных веснушек, даже уже забыл, какие они были милые. Очевидно, Эрика, повзрослев, беспощадно вывела их. На скулах горел румянец — словно девочка только что стремглав куда-то неслась и резко остановилась.

Эрика…

Она и… Не она. «Другая Эрика» — мелькнуло у Клима в голове. Почему он когда-то звал её «другая Эрика», и только сейчас вспомнил об этом?

Ложная память за те несколько секунд, что Азаров смотрел в знакомые до боли и в то же время совершенно незнакомые глаза, подсовывала странные картины, которых в его детстве не было и не могло быть. Этот дом, который с лёгкой руки Наты он называет сейчас Кош Маром, виделся огромным, прохладным, с бескрайним садом, с кучей запрятанных «секретиков» под ветвистыми деревьями. Качели — он видел так явно, что на площадке перед домом, заросшей густой травой, между двумя высоченными стволами трепыхались качели на толстенных, мохнатых как лапы паука верёвках. И в то же время Клим знал, что в том месте никаких деревьев перед домом не было, и качели не покачивались на летнем ветерке.

Какой-то складной столик — лёгкий, ажурный, а за ним на шезлонге почти лежит, свесив усталые руки с подлокотников измождённая женщина. В тёмном платке под жарящим солнцем и длинном несовременном платье, очень худая, немного пугающая, но Клим знал, что она добрая. По языку сладко покатился привкус лёгкого фруктового пирожного, рот наполнился слюной. Фантом пирожного, которым Клим никогда не лакомился в детстве — забыть такое было бы невозможно — возник на секунду, но тут же исчез под ищущим взглядом смотрящей на Клима с иной стороны экрана девочки в капле воды.

Другая Эрика махнула рукой куда-то за водоколонку, показывая, что там скрывается нечто очень, просто невероятно важное. В лучах далёкого солнца её рука чуть просвечивала, словно перламутровая раковина. Она звала его вглубь капли, и Клим, явно понимая, что это — мираж,