Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

который работать еду. Вот тогда я и призадумался. Спросил — знает ли он что про Рэма?.. И пришлось поверить, что да — знает. Так он в тепло и попал. Только до расспросов дело не дошло — все Сав со своим торгом мешался…

— Жить будешь подле меня. — Обратился я к Лале. — Еду забирать, чистоту держать. — Задумчиво смотрел я на сундук. — Тайны хранить… О! — Попался на глаза камзол, до поры убранный в сторону. — Шить умеешь?

— Умею, княжич.

— Вон там камзол лежит — погляди внимательно да обскажи что нужно, чтобы привести в добрый вид.

— Сделаю, княжич.

— Вот и ладно.

Надо бы сказать, чтобы на нее тоже еду готовили. Опять Сав ворчать будет, что объедаю его — добряка…

— Я к купцу пойду. — Замялся я. — Вещи перенести тебе надо?

— Все с собой, княжич.

А все одно — неловкость какая-то. Ладно, до деревни довезу — а там видно будет.

Осмотрел внимательно все — вроде нет ничего, что можно быстро испортить, ежели блажь такая возьмет. Хотя нет — взял я мешочек с колдовскими вещами, да на плечо закинул, словно сразу так хотел.

— Скоро буду. Сундук говорить станет — не слушай.

— Не буду, княжич. — Присела та уже возле камзола да на дыры в просвет смотрела, на руках перед собой выставив.

— Да и ты не болтай, — пнул я сундук, а оттуда охнули.

Посмотрел на Лалу — та и не дернулась, только покосилась на миг да снова на камзол принялась смотреть.

— Вот и ладно, — буркнул да на морозец выбрался.

Там и Сав подвернулся — а как узнал, что взял себе прислугу, только вздохнул, но и слова не сказал.

— Сделаем, — кивнул он.

— Да подумаю я, купец, подумаю, — невольно ответил я на горестный его вид, словно всю родню тот похоронил.

Но как тот тут же поднял взгляд радостный — я немедленно оговорился делом важным и сбежал подальше.

Тем более что вещички колдуна и в самом деле разобрать пора. Осмотреть с осторожностью да решить — какие продать можно, а какие для уважаемого Рэма приберечь. В вещах Зера и перстни имелись — золотые да серебряные, иные с каменьями. Не все же с колдовством злым, что-то и Саву продать можно. Оно ведь — как с волшебными вещами. От обычной отличить можно, ежели сноровку иметь и опыт.

Внутри каравана таким заниматься — никак нельзя. Много глаз лишних, а в санях Лала сидит… Ну а вне каравана — пожалуй, одно место удобное есть, рядом с костром. Ибо теплом от него веет.

Туда и выбрался, по своим же следам. Да у служек бревнышков потребовав, место себе сделал удобное и широкий пенек за место стола перед собой выставил.

На заготовленную серую ткань ссыпал все добро — немало вышло… И сережки были — то явно с людишек замороченных снято. И всякие красивости на девичью шею, что Зер вряд ли носить стал бы. Были вещи простые и богатые — первых, понятно, больше.

Но были и такие, что даже проверять незачем — столько в них злобы. Черное да перекрученное — то ли кожа дубленная, то ли дерево. Ежели белая вставка — то кость сразу видно. Такое я деревяшкой я сразу в сторону убирал — да было их всего четыре вещицы. Два черных кольца, черная дощечка в ладонь величиной да амулет на ручном браслете — его я раньше видел, когда колдун вурдалаков да оборотней своих в узде держать пытался.

«Может, сразу в огонь?» — Подумалось мне да тут же опаской сердце зацепило. — «А вдруг вурдалаки без амулета беспокойными станут?»

Сундуки, конечно, крепкие, железом окованные. Да вурдалаки ослабленные — давно плоти не ели. Но все одно — кто знает, какие силы в тех тварях еще остались?..

Задумавшись, невольно зацепил я амулет пальцами да тут же одернул — показалось, будто всех шестерых в сундуках единым мигом почувствовал. Как неудобно им да холодно, как злы они без меры, как покорны моей воле…

— Это что ж такое… — Смотрел я только на эту вещицу колдовскую, но руку далеко не убирал.

Слюну накопившуюся сглотнул да отодвинулся, все еще не в силах взгляда увести.

Верно я все приметил — не иначе через этот амулет и властен был колдун над тварями.

«А хочу ли я такой власти?» — Отстранённо задумался.

С такой силой — и княжество ведь получить можно под себя. Не удержишь, конечно, долго — но всласть пограбишь да попируешь. А там и в иные края пойти можно, и никто не остановит, ежели с умом все делать.

Сладкие мысли, приятные — тянет от низа живота до паха, стоит представить, кто силе моей покориться да униженно в ногах валяться станет. Грязные сапоги мои лизать будут — все они, кто меня да род мой обидел. Всех найду да вырежу до последнего, все кровью залью.

Лукавые мысли. Чужие, не мои.

Немедля прокусил я снадобье, и лед всякую гнилую мысль вымел, оставив спокойствие и тишину.

«Второй раз за два дня», — отметил я себе.

А там и рукой взял тот амулет спокойно. И рвануть ко мне в голову вновь пожелали образы приятные, да о лед разбились. И злоба нелюдская да жажда плоти от шести тварей пожелали моими стать, да лед сам к ним пришел и обратил все в холод. И что-то далеко-далеко, казалось, забеспокоилось, потянулось по невидимой нити ко мне — да лед ту нить оборвал с высоким звоном.

Сжал я руку — и амулет черным ледяным крошевом обернулся, в котором никакого колдовства более не было. Только жирная сажа на ладони — которую оттирать еще долго о снег пришлось.

А как закончил, уже и лед отступил.

«Не сегодня», — с усталостью смотрел на оставшиеся вещицы, да обратно их завернул. — «И без того умаялся», — неловко поднялся я на ноги, словно бы все те дрова что с утра сожгли — самолично наколол.

Десну с опаской тронул — вроде не раздулась. Но да за неделю, авось, пройдет. Как бы только еще беды не приключилось в пути.

Невольно покосился на сундуки с вурдалаками, от них в первую голову проблем ожидая — да чуть сам не упал, как тот пьяница.

Ибо почуял немедленно — не будет проблем никаких.