Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

черный явно для смущения девы честной, как мужчине — то есть ему самому — иные девки приятно делали и каким способом. Дабы княжичу А-Шевазу тоже не скучно было, ибо слышит он — молодая девка, да хоть красивая, но неопытная.

«В выгребную яму что ли сундук поставить — да на дневной постой забыть?..»

Дак придется потом эту вонь самому терпеть. Ладно, после наказание думать стану — все одно лучше, чем уважаемый Рэм и не придумаю.

Громко зашагав, с хмурым видом на облучок запрыгнул, а там и себе.

Притихли все сразу — а там и Лала, пунцовая вся, принялась сапоги снимать.

— Опять сундук смущал да всякие непотребства рассказывал. — Пожаловалась она.

Я тот сундук пнул для острастки, но говорить ничего не стал — просто лег на постель свою да руки за голову закинул.

«Железо спихнул. Дом есть».

И простые мысли, да как приятно и тепло от них — словно и нет зимы.

Позади Лала прокралась да что-то шить принялась. А потом, к уху прильнув, шепнула:

— Столько проказ сундук тот мерзкий знает. Все до одной запомнила — дабы знать, чего честной девушке делать никак нельзя!

— Это он тебя наверняка в смущение вводит, хорошее с плохим смешивая. — Недовольно покосился я на клятого соседа в деревянном ящике.

— М-да?

— Точно говорю. Потом все-все опробуем — и я скажу, что запретно. Мне-то веришь?

— Верю, княжич.

— Как на постой встанем — к купцу Саву за тканью иди. Я договорился.

Пискнули, обняли, целовать в затылок стали да задышали горячо:

— Так вечером и начнем, наверное?.. Ну, пробовать…

— Вечером — песни! — Строго напомнил я.

— А у меня гармошка имеется, — заикнулся возница.

Да поморщился, как сапог в спину влетел.

— Я, может, музыку люблю…

Глава 11

Скособочились, накренились сани, на обочину низкую завалились — как и весь караван, вынужденный остановиться да дорогу уступить. Скрипели ободы, ругались кучера, по пояс в снег шагая да лошадок за собой уводя. Свистел недалече кнут, да княжий человек ругался зло, обещая кожу спустить в лоскуты, ежели не поторопятся. Ибо позади нас — уже у горизонта видать — шли той же дорогой да в том же направлении, что и мы, всадники в два ряда, да со стягом лазоревым, трепетавшим над головами.

С иными путниками расходились мы и не раз — и всякий случай находили уширение дороги, где без урона пройти можно. Али на полянку какую выбирались, где погодить можно, когда встречный караван мимо уйдет. А всадник — тот завсегда спокойно проходил, что один, что несколько — ежели по одному, да не спеша опередить.

Но эти желали к себе почтения подобострастного, желали шапок с головы сорванных да поясных поклонов. И проехать им хотелось во всю ширь дороги — а что караван в снеге тонуть станет, так зато спины целые останутся. Воспротивимся же — всех зарежут.

Так кричал человек княжий, вперед отправленный дорогу расчистить, над головами людей звонко хлыстом щелкая. А бросившегося к нему с уговорами купца Сава — так и вовсе в лицо сапогом оттолкнул, да так, что тот на зад завалился и растерянно кровь принялся стирать руками. Сава люди верные тут же в сторону оттащили и принялись телеги в снег растаскивать.

Мне одного взгляда на конных хватило, чтобы в сани обратно залезть, да Лалу на всякий в угол спрятать и вещами закидать. Шитье ее пострадало — его тоже скомкал и под шубу свою убрал.

Ибо стяг тот лазоревый знаю — князьям А-Ларри он принадлежит.

Значит, бросились в погоню. Пока на юг ехали — разошлись мы как-то. А как не нашли никого да назад решили воротиться — вон, скачут, нагоняя. Тесны дороги зимние, один раз повезло — второй уже нет.

Все одно меня в санях искать не станут — ибо если знали бы, то бросились бы скопом.

Второй день шел, как миновали мы Кривцы. Там, в деревеньке, оставил купец Сав купленные у меня телеги с железом — не сказал, конечно, ничего, я это только как вышли понял, подводы пересчитав. Не захотел, чтобы своих упырей я с ними оставил — как иначе. И стали те уже моей головной болью, ибо граница все ближе была. Вот я и раздумывал, что делать с ними да куда девать. Лала платье себе шила. Колдун ныл да еду выпрашивал. Обедали, ужинали, песни пели. Словом, нормально все было.

А тут — эти.

— Урезонить бы тебе их, княжич, — буркнул кучер, на подводу сев да набившийся снег с сапога вытряхивая. — Как ты умеешь.

— Убей их, княжич. Всех убей! — Шептал сундук.

И только Лала молчала тихонечко, пошевелиться боясь. Правильно делала.

Ибо у таких гнилых людишек к увечному княжичу уважения быть не может. Вот оскорбить, на бой вызвать да труп обобрать — то легко у них получится.

Злые они должны быть — с пустыми руками возвращаются.

«Обойдется ли?.. Мимо каравана проскачут али развлечение себе найти захотят?..» — Размышлял я да камзол Лалой шитый натягивал, кинжал под левую руку перевесил да проверил, как из ножен выходит.

Приближались всадники, хорошим ходом шли. Может, повезет — может, мысли их уже о постоялом дворе, вине да еде вкусной и девках, что отказать не смогут… А может…

— Защити, княже добрый! — Заголосили с хвоста каравана голосом пьяным, злым и знакомым. — Защити, милостивец! Изверги честного купца добра лишили, жену отняли!..

Щелкнул кнут, и охнул тот купец Хев, затихнув.

А перестук копыт по наезженному насту — хоть и тихий, но ясный отчетливо, замедлился да притих.

«Не обойдется».

— Сколько всего их? — Тихонько спросил я возницу.

Я-то пятерых насчитал, но смотрел, пока те далеко были.

— Шестеро, княжич. Все оружные. Доспехи сняты токмо, на заводных лошадей перекинуты.

Не опасаются никого — налегке идут. А все одно, ежели лошади под ними обучены, то и этого хватит против калеки однорукого — собьют да затопчут на потеху. Даже мечи обнажать не станут.

— А ну, говори, купец, кто и как тебя обидел? — Донесся веселый голос. — И где жена твоя, да красива ли она?..

— Все забрали, светлый княжич! — Голосил тот Хев. — Все забрал проклятый княжич А-Шеваз, и жену, и золото! Впереди каравана сани его!

— О, слышал, Тив, княжич целый