Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

— Врет он, княже! Все врет! — Заголосил Хев, на коленях стоючи. — Я — купец, меня от Митиры до Долин все знают! А этот нечистый, сын сучий, подлый колдун да и вор, зовущийся А-Шевазом!..

Блеснул рыбкой нож на солнышке, да в глаз Хеву воткнулся. Молча завалился тот вбок и под копыта отшатнувшейся лошадке знаменосца упал.

— Надоела мне забава, княжич. Не всякому псу столько лаять доводится, но я был добр, — задумчиво подвел я черту под жизнью незадачливого Хева.

— Ты почто его жизни лишил? — Нахмурился А-Ларри.

— Так мое зверье было. Скажешь, права не имею?

— Зверя я не видел. Видел человека, что заступничества у меня просил.

— Обознался ты, значит. А все одно — был бы он человеком, разве после слов его остаться ему живым?..

— До моего суда — остаться!

— Ты меня судить решил? — Рассмеялся я.

— Что тебя потешит, А-Шеваз?

— Твои разве вокруг земли? Говорили мне, под нами владения князей А-Колпи. Оба мы с тобой путники здесь. Но можешь князю пожаловаться, — ухмыльнулся я.

— Ты усмешку свою с лица-то сотри!

— Показалось тебе, княжич. С добротой я на тебя смотрю. Хотел ты за человечка заступиться — то уважения заслуживает. Да все одно — обознался ты дважды. И человеком тот зверек не был. И земля вокруг не твоя, чтобы суд вершить.

Забалтывал я, забалтывал, да краем глаза на караван смотрел — где ж возница-то⁈

— А я думаю — не показалось. — Задышал княжич зло.

Не получалось ему развлечься задешево, все про какие-то чужие земли и чужих князей говорят.

— Так ты меня вызвать хочешь? — Посмотрел я на замотанную под кафтаном правую руку.

— Али не княжич ты и чести у тебя нет? Впрочем, вижу, меч держать ты не способен. И раз так — виру принять готов за твою непочтительность. — Дернулась губа его в усмешке.

— Честь у меня есть, А-Ларри. И на руку не смотри мою — то мелочи. Ведь всякий знает — в поединке княжеском — суд богов! Меч в руке против ладони пустой! Шестеро да против одного — нет страха, когда за тобой боги стоят! А ты, А-Ларри, веришь, что боги твои твой поступок одобрят⁈ — Кричал я в голос посреди зимней дороги, все внимание к себе собрав.

Ибо увидел возницу — тот, в толпу купцовых людей, что опасливо к телегам жалась, забрался, да оттуда мне кивнул.

— С ума ты сошел, А-Шеваз, оттого проучу я тебя, да в живых оставлю. А виру — сам забе… А-а-а! — Заорал княжич, опрометью за меч хватаясь да лошадь разворачивая.

А все одно — не успевал. Никто из его людей не успел, когда из белого снега бросились огромные серые твари обликом волчьим, да в плечи вцепились, мясо разрывая да с седел стягивая.

Заорали люди купеческие, за телеги опрометью бросаясь. Лязгнул металл — все-таки потянул опытный вой свой клинок, да на его руках тут же два волка повисли, а один лошади глотку перегрыз — и завалилась она, под собой седока подгребая.

Странные те были волки — не желали они мяса и плоти, не пировали над врагом своим, а тут же к иному бросались, целя убить, разорвать, на землю стянуть.

Отчаянно ржали лошади — те, что в телеги впряжены, с ума сходили и, пену пуская, тянули телеги, сталкивая и запутывая их с другими. Те, что под княжьими людьми были — все до одной повалены с перенятыми глотками на снегу лежали да дергали копытами в судороге смертной. И трупы лежат под ними с лицами бледными, и снег вокруг алыми брызгами покрыт.

Мгновение — и уже мчат те волки по снегу вдаль, к черной опушке леса, уволакивая с собой тело княжича А-Ларри да громкого воя его, что кнутом воздух стегал. Предстоит им быть объеденным в чащобе до последней косточки и никогда не упокоиться.

Хмуро я стоял с открытой ладонью да на деяния рук своих смотрел. Ибо гнала волколаков моя воля.

А все одно — удовлетворение злое на сердце было. А капли крови на лице да руках — снег заберет. Одежды — Лала отстирает. Много в мире белого и чистого, обо что оттереться можно и даже чистым себя почувствовать.

— То божий суд был… — Шептали людишки, опомнившиеся, лошадей унявшие да к телегам воротившиеся. — Все видели…

— То был не божий суд! — Громко и со значением поднял я руку, внимание привлекая. — Пока мы с княжичем А-Ларри разговор говорили, подкрались к нам волки с подветренной стороны! И напали внезапно!

Из толпы, ругаясь на людишек, протиснулся купец Сав — с опухшим носом да с глубокими синими тенями под глазами, но все одно в богатом одеянии своем и с видом начальственным, да ко мне подскочил.

— Слышали, желудки⁈ — Гаркнул он. — То был не божий суд! Проглядели люди княжьи волков! Те и кинулись да великой беды наделали! И ничего другого не было!

Я благодарно кивнул, позволяя ему своих людишек самому воспитывать.

— Да как же не было, если был… — Упорствовал кто-то недалекий. — Все слышали…

— Ты, олух, решил на дыбу княжескую попасть? — Ласково спросил его Сав. — Не простого ума это дело — боги! Особливо когда гнев их княжеской смертью закончиться может! Ибо скажет какой дурак из каравана — отвернулись боги от А-Ларри! А князья А-Ларри скажут — навет это все, а значит, на бунты своей ложью вы людишек поднять решили! За смуту вас на дыбу и поднимут, дабы всех выдали, кто вас научил такое говорить!

— Да прозевали волков за разговорами, и всего делов. — Поддакнул тут же кто-то.

— А ежели меж собой говорить о том станете, — продолжил Сав громко. — То знайте — жрецы ведь такого свидетеля непременно в свой подвал уволокут. Ибо там, где явлено божество — всякий человечек его частицей зарядится! А из такого человечка немало добрых амулетов получиться может. Ежели, конечно, он преступник. Но мятежник — он ведь завсегда преступник, братцы.

— Совсем волки оголодали. Среди бела дня кинулись…

— Огромные да тощие — весна скоро, нет у них еды. Вот и обезумели.

— Да и люди княжеские службы