Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

— Он калечный, светлый княже! Рука правая отнялась у него за злодеяния его, не иначе! Оттого по торговому делу пошел.

— Ты, смерд, не рассуждай мне тут, отчего с княжичем хворь может случиться. Запорю.

— Прощения просим! — Угодливо отвечал ему Хев.

И не было никого, кто эту собаку заткнуть может. Сав, поди, привыкший, что купцов, да еще первой гильдии, слушают обычно, а не в морду бьют — тот не у дел оказался. А людишки его в растерянности.

— Как я выгляжу? — Деловито охлопал я камзол.

— Орел, — одобрил возница.

Да Лала высунулась из-за тканей и шепнула, чтобы позади складку за ремнем оправил.

— Так. Вот что сделаем, — тронул я языком снадобье в зубе, да не стал его раскусывать. — Мимо телег по снегу пройти сможешь? — Смотрел я на возницу.

— Управлюсь, — кивнул он. — Не быстро, но сделаю.

— Доберешься до подводы, где сундуки храню. Ключи ведаешь, где?.. — Тот качнул головой отрицательно. — Вон в том углу под вещами связка. Доберешься, отомкнешь замки да крышки отворишь.

— Так, княжич… Там же вурдалаки эти…

— Вурдалаки на конях к нам прискакали, а в сундуках мелочь сидит. Как управишься — на глаза мне покажись да знак подай. Все ли понял?..

— Поджилки трясутся, княжич… — Кусал тот губы да с облучка сходить не торопился.

— За каждый сундук открытый — по золотому получишь. Самая легкая и дорогая работа выйдет, купец Сав иззавидуется весь. Али, думаешь, за золотой купец наш этого бы не сделал?.. Да поцеловал бы он того вурдалака!

— Нет, ну наш-то да, хваток… — Задумался возница.

— И помни, золото — оно храбрых любит, а не тюфяков каких. Ты мне какой достался?.. Нет, ты правду скажи — я, может, Лалу пошлю.

— Да все, ушел я, ушел! — Заворчал тот.

— Стой! Нож мне свой дай.

— Совсем безоружным на вурдалака отправляешь… — Бурча, вынул мужик засапожник да мне протянул.

— Потом на свой кинжал сменяю.

А если не удастся ничего — то мертвецу что нож, что кинжал — все одно без надобности.

— О, то дело! — Заблестели глаза его. — Ну, убёг я тогда, — высунулся возница на улицу, да в снег со стороны обочины спрыгнул.

— Да и мне, видимо, пора, — расслышал я с улицы, что клянет меня Хев уже совсем без удержи да богатства расписывает, что у него забрали. Послушать так — полкаравана злой княжич А-Шеваз у него забрал, а купец первой гильдии Сав потворствовал. А жена — красивая…

— Удачи, княжич, — шепнули из-под груды одежды.

— Не марался бы, княжич — крышку отвори, я сам все сделаю, — сладко шептал сундук.

— Я убивать сам умею. — Оскалился я зло. — А иных людишек — даже люблю.

Сказал да под свет дневной вышел, на облучке замерев. Проморгался чуть, привыкая после темени, и на дорогу спрыгнул — ибо если так спускаться, то непременно через снег лезть.

Повело чуть вперед — неудобно с одной перетянутой рукой — да ногу выставил, удержался, распрямился.

Да так оказалось, что всего в двух десятках шагах от меня купец Хев в снегу валялся, а над ним возвышались трое конных. Еще трое позади были да с интересом на разговор поглядывали.

Княжича А-Ларри я сразу признал — похож он на старшего братца-мертвеца, да чуть вперед лошадь выставил. Одет богато, да с небрежением — кафтан лазоревый, золотом шитый, изрядно помят. Спали, поди, где придется, да торопились в погоне. Сапоги сафьяновые темны у подошвы — не иначе, где-то проталину в речке нашел да в нее ступил. Волосы — золотого цвета, кудрями вьются, глаза синие. Зим двадцать ему — а все спешит себя состарить, бородку растит. Правда, та светлая, оттого одно название.

Слева от него знаменосец — тот в зеленый кафтан ряжен, с золотыми пуговицами. Стяг держит небрежно, о плечо оперев, да больше на караван со скуки смотрит. Ровесник княжичу — друг детства, небось. Справа вот в седле — дядька опасный, он и кольчужку с себя не снял добрую, мелкого плетения, и рука недалече от меча держится, да и годков ему поболее, чем двум остальным. А все одно — шлем на круп прицепил, сам в подшлемнике остался. Зато ухи не мерзнут — не алые, что у двух других, покрасоваться решивших.

«Извини, но тебя первым убивать надобно», — оценил я опасность воя.

Остальных бы рассмотреть внимательно — да кони дорогу преграждают, а с роста человечьего не больно то и разглядишь.

— Кто мое имя говорит?.. — Громко произнес я, а как Хев заголосил, в меня пальцем тыкая, дополнил со скукой. — А ты, пес.

С сугроба снега взял, в ком смял да всадил прямо в раззявленную глотку. Закашлялся Хев, да заткнулся.

Всадники рассмеялись одобрительно, да А-Ларри руку поднял, знак им делая, и те замолкли немедленно.

— Ты — княжич А-Шеваз?

— Я. А ты — княжич А-Ларри, раз их цвета. — Посмотрел я на стяг. — Наверное. Не сам же князь. Тот молод не может быть. Али беда случилась дома и все-таки князь?

— Княжич, — кивнул он надменно. — Твоих цветов не знаю! Да и стяга что-то не вижу.

— Не в походе я. По торговому делу еду. — Завидя, что Хев уже отплевался, еще один ком снега взял и снова в рот его попал.

Княжич хмыкнул одобрительно, да все одно — глаза его выдавали, от скуки и путешествия уставшие, да руки, что повод нетерпеливо мяли. Не разойдемся миром.

— Тут человечек мне в ноги бросился, заступничества попросил. Говорит, обидел ты его сильно. Жену забрал, добро, купеческим промыслом нажитое, отнял.

— Какой человек? — Удивился я деланно.

— А вон, которого ты снегом кормишь.

— Так это не человек, а зверек при караване. Для развлечения подобрали да кормим, что б не сдох. Сегодня он купец, а седьмицу назад пороть пришлось, чтобы князем себя не звал.

— Выглядит как купец… — Посмотрел княжич на него да явно засомневался.

Ибо за дни пути и валяния где попало превратился кафтан купеческий да обувка в такое, что и нищий не каждый наденет. Да и зело вонял он. Конные, впрочем,