Искатель, 2011 №4 - Владимир Соколов

Маленькая Маша ни на шаг не отходила от матери. Жители прозвали девочку «хвостиком». В поселке такая маленькая девочка была одна, а поэтому ее любили, и каждый старался не пройти мимо и сунуть ребенку конфетку, пряник, а то и какую-нибудь дешевую игрушку. Пластмассовых утят и тряпичных мишек у Маши набралась полная коробка из-под маминых сапог.

На допрос Самарина явилась в сопровождении «хвостика». Их на моторной лодке привез знакомый рыбак Коля Буров. Едва они вошли в кабинет, допрашивать стал не следователь маму, а дочка — следователя:

— Дядя! Хоцись, я тебе песенку спою?

— Ну, давай. Спой.

— Во поле белезонька стояла, во поле кудлявая стояла! Люди, люли стояла. Люли, люли стояла, — спела тоненьким голоском маленькая артистка.

— Вот какая умница наша Машенька! Кто же тебя так научил песни петь?

— Мама наусила.

Младшая Самарина была одета в заячью шубку, на голове пыжиковая шапочка, а на ногах сапожки-унтики, отделанные разноцветным бисером. Старшая — в пальтишко «на рыбьем меху», на голове шапка из песца, тоже подарок заезжего охотника, а на ногах недорогие зимние женские сапоги из кожзаменителя.

Мой вопрос о том, зачем она воровала деньги из парикмахерской и сколько раз это делала, Самарина встретила в штыки и, как говорят на блатном жаргоне, «ушла в отказ».

— Я ничего не воровала и ни в чем не виновата. Никаких денег я не брала! — заявила техничка.

Я, признаться, был слегка ошарашен таким поведением подследственной, ожидая услышать от нее совсем другие слова. До конца смыть краситель Вере не удалось, и яркие пятна проступали сквозь природный румянец. Следы преступления на лице. Что еще надо?

— Посмотри на себя в зеркало, Вера! Не валяй дурочку, расскажи все, как было. Чистосердечное признание смягчит твою вину и повлияет на меру пресечения — арест или подписку, — попытался я урезонить упрямицу.

— В зеркало я смотрела, а вам, я вижу, делать больше нечего, как фокусы с хлопушками показывать. А ведь взрослые серьезные люди! Как вам не стыдно?!

— Вот даже как?! Мне же стыдно должно быть?! А тебе не совестно?! Зачем полезла в тумбочку? Разве не за деньгами? — задал я вопрос. — Может быть, ты и в тумбочку не лазала?

— Лазала! Ящик вытаскивала, чтобы протереть в нем пыль! — ответила Самарина, как будто смотрела мне в рот, когда я в диалоге с Пенкиным предполагал услышать от нее именно такой ответ, и никакой другой.

— Вера! Дело в том, что купюры, украденные в парикмахерской, в которую, кроме парикмахера Эрны, доступ имела только ты, засветились в магазине и номера совпадают. Все записано и парикмахером, и продавцом, — прижал я к стенке подозреваемую своим вопросом и выложил перед ней стопку мелких купюр, изъятых в торговой точке.

— Мало ли кто чем расплачивался! И кто знает, откуда вы взяли эти рваные рубли и трешки? — безапелляционно заявила воровка.

— Вера! Эти рубли и трешки приносила в магазин ты, и никто другой. Вот об этом записано в тетради продавца, а вот протокол допроса Сумароковой Натальи Павловны о том, что этими деньгами расплачивалась гражданка Самарина Вера Ивановна, то есть ты. Другой Самариной ни в поселке Аэропорт, ни во всем Пенжинском районе нет. А вот протокол допроса парикмахера Винер Эрны Карловны о том, что из ящика тумбочки пропали именно эти купюры. Номера и серии записаны.

— Может быть, вы все подстроили так же, как с дурацкой хлопушкой. До сих пор лицо не отмывается, а вещи не отстирываются. А я никакой кражи не совершала и денег не брала.

Я вынужден был с сожалением констатировать, что, возможно, впервые в моей практике мне не удается установить контакт с подследственной и вызвать ее на откровенность.

Как я ни бился с подозреваемой, она и в последующие дни продолжала отрицать очевидное. Она ни в чем не раскаялась, на допросах вела себя довольно нетактично и вызывающе.

И вот наступил момент истины. Я предъявил Самариной Вере обвинение. В ходе следствия установлено было, что пять раз она брала из кассы по три рубля и пять раз по одному рублю, а всего похитила двадцать рублей.

Сегодня, если Самарина не признается, я обязан буду избрать ей меру пресечения — арест.

В семидесятые годы за кражи редко оставляли на свободе и, как правило, в отношении мелких жуликов даже за единичный случай воровства избиралась мера пресечения арест. А тут целая серия краж. Прокурор скажет: «Десять эпизодов! Воровка-рецидивистка! Особо опасная преступница! Да к тому же не признает себя виновной, хотя вина полностью доказана и улик полный короб. Нужно немедленно взять под стражу!»

Но с другой стороны, меня жестоко мучил червь сомнения. Правильно ли я поступлю, отправив эту женщину за колючую проволоку? Такое ли уж тяжкое преступление она совершила? И что толкнуло ее на мелкие кражи? Беспросветная нищета и желание купить своему ребенку кусок хлеба и кружку молока! А кем женщина выйдет из колонии через два-три года? Отпетой воровкой, озлобленной и на себя, и на весь мир. А что станет с этим маленьким созданием, которое в углу моего служебного кабинета перебирает крошечными пальчиками свои игрушки: пластмассовых пупсиков и утят? Этот «хвостик» так привязан к матери, что его невозможно оторвать.

И вот я сейчас, вот этими руками, в которых держу страшный топор возмездия — шариковую ручку, — отрублю этот хвостик и кину его в темное чрево детского дома. А ведь добрая ласковая девочка так сильно любит свою мамку, как не может ее любить никто другой! Она не сможет прожить без нее и без материнской ласки даже дня. Маленькое сердечко будет скучать и страдать так же, как будет разрываться на куски сердце той, которая дала жизнь этому маленькому существу. Я как будто стоял обеими ногами на двух чашах весов. То одна нога перевешивала, то другая. Взвесив все «за» и «против», я решил убедить Самарину Веру раскаяться и дать правдивые признательные показания, чтобы хоть чем-то объяснить неизбрание в отношении нее меры пресечения заключение под стражу.

— Вера! Будь умницей. Если себя не жалеешь, то пожалей хотя бы ребенка. Только в случае признания тобой вины я смогу думать, что ты раскаялась, и отпустить тебя под подписку о невыезде. В противном случае я вынужден буду тебя посадить.

— Ну и сажайте! Кто-то должен сажать, а кто-то сидеть! — отрезала обвиняемая.

Это заявление нахалки переполнило чашу моего терпения — весы потеряли равновесие. Я