Отдел по борьбе с милицией 3 - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

— Именно вы выявили завод с расхитителями. Ваше оперативно-розыскное мероприятие называется «разведопрос», когда спрашиваешь одно, а выясняешь совсем другое. Может, вы и не учили теорию оперативно-розыскной деятельности, но сработали верно. Так что вы — прирождённый опер, Сергей Михайлович.

«Выяснилось позже, я с испугу разыграл классический дебют», — Леонид процитировал Высоцкого, но только про себя, не будучи уверенным, прозвучала ли уже песня «Честь шахматной короны» в этой реальности.

Пока они сидели и беседовали, а военные из внутренних войск курили, итого 8 человек пребывало в праздности, одна только четвёрка осуждённых вкалывала как ударники социалистического труда. Зэки набили блоками ЭВМ весь кузов, закинули обратно доски и с трудом уместились сами между грузом и задним бортом.

Ехали часа полтора — к Борисову и до поворота с указателем «Новосады».

— Айварс! Тормози. Не поворачивай за ними, — попросил Леонид с заднего сиденья, когда ЗиЛ свернул направо с дороги на Москву. — Я там не был, но знаю — в Новосадах расположена колония строго режима. Наверно, самая суровая в Белоруссии. Больше им некуда ехать. Не будем привлекать пока внимания.

Латыш исполнительно притормозил, сзади остановилась «волга» УБХСС.

— Тут хорошо надо подумать. ИТУ — это целая крепость с вооружённой охраной, — прикинул Громов. — Охрана подчиняется «хозяину», то есть начальнику исправительно-трудового учреждения. Они имеют право не пустить нас внутрь без соответствующего предписания, даже на моё постановление об обыске не обратят внимания. В тюрьме свои правила. Так что на штурм с набега не пойдём.

Айварс тем временем вытащил из бардачка атлас.

— Смотрите. Новосады — это посёлок. Поехали не в колонию, а туда, в центр. Поговорим с местными жителями. Я слышал, что при выделении золота вонища стоит запредельная. Узнаем…

— При всём уважении, Айварс Раймондович, — возразил Самвел. — Но ты второй раз за сегодня предлагаешь глупость. В маленьком посёлке, где расположена колония, жизнь крутится вокруг неё. Заговоришь с продавщицей в сельмаге, а она — жена или какая иная родственница кума, то есть начальника оперчасти ИТК. Им мигом станет известно, что под них копают.

— Сейчас вряд ли в колонии стоит вонь, — предположил Леонид. — Старые партии они должны были переработать. Эту ЭВМ ещё только предстоит разобрать. Я другое предлагаю. Народа здесь сидит много. Многие сотни. Быть может — тысяча, не знаю. Но, скорее всего, почти ежедневно у кого-то выходит срок. Если организовать наблюдение и отловить отпущенного зэка, у него много что можно выведать.

— Их встречают, — попробовал реабилитироваться Айварс.

— Не всех, — поправил Карапетян. — Хватает одиночек, потерявших семью, и сами не столь в авторитете, чтоб их ждали у ворот. Пока что все мероприятия с внешним наблюдением нам удались. Лёня-джан прав. Хватаем любого освободившегося под соусом проверки документов и берём в оборот. Поскольку бизнес с золотом запущен не без участия администрации зоны, покрывать «вертухаев» заключённые не станут.

Поскольку Новосады расположены рядом с Борисовым… Вот почему костромские дельцы называют золото после кустарного аффинажа Борисовским, догадался Леонид.

Конечно, можно идти и официальным путём. Выпущенные воспитанники Новосадской колонии обязаны становиться на учёт по месту жительства, с ними работают участковые и опера. Кого-то наверняка вербуют под угрозой посадить снова за нарушение правил административного надзора. У подписавших обязательство о сотрудничестве выпотрошить сведения куда проще, чем у случайно схваченного.

Но официальный путь — долгий.

Глава 12

12.

Оперативники Карапетяна привезли отловленный трофей в Минск и доставили в УБХСС республики. Леонид увидел задержанного и немедленно проникся гадливостью, хоть ранее судимых перевидал немало и в прошлой, и в этой жизни.

Дело даже не в запахе и не в затрапезном виде заключённого, вышедшего на волю в одежде из колонии — своей нет, никто не встретил, он так и шагнул за ворота по отбытии срока в чёрной телогрейке, шапке, грубых штанах и кирзачах. Только нашивки с номером отряда не видно, она оторвана, и на чёрной ткани остался след.

Хуже другое — человек полностью сломлен, раздавлен, уничтожен. Отвратительно видеть себе подобное существо в таком состоянии.

— Опущенный? — спросил Карапетян, узрев характерные перстни, вытатуированные на пальцах. — Не молчи, петушара. Будешь молчать, тебе же хуже. Найдём за что и вернём на зону, в Новосады.

— Не-ет… Начальник! За что?

Леонид наблюдал за беседой, если её так можно назвать, молча. Айварс и Сергей Михайлович вышли, не желая создавать толпу.

— Потому что рамсы попутал. И не отвечаешь на вопрос. Опущенный?

— Да…

— За что опустили?

— Крысятничал…

— Так. По справке об освобождении ты — Филинов Степан Сергеевич 1921 года рождения. Погоняло?

— Так Филин я.

— Хорошо, Филин. Слушай сюда, — Карапетян сидел за столом оперуполномоченного, Леонид на стуле у окна, задержанный — на стуле среди комнаты, руки с заскорузлыми пальцами мяли чёрную шапку. — Нам известно, что у вас на зоне разбирают привезённые из Минска электронно-вычислительные машины и выпаривают из них золото. Работа грязная, вонь несусветная. Для неё привлекают таких как ты — изгоев-петушков, воры в авторитете мараться не будут. Мы раскрутим это дело. А у тебя выбор — помочь нам и рассказать всё как на духу или пойти соучастником за операции с золотом. Тебе 49 лет? Вернёшься в Новосады ещё на 15 лет и не откинешься — не доживёшь до свободы. Если поможешь, отпустим прямо сейчас. Куришь?

Филин несмело протянул руку к открытой пачке папирос. Затянулся, закашлялся. Леонид понял, что лёд тронулся. Твердокаменные зэки, презирающие «мусоров», на папироску не купятся.

Карапетян продолжал. По идее, весь его милицейский опыт должен был сводиться к умению выжимать правду из сравнительно приличных с виду преступников — заведующих базами, магазинами, всяких материально ответственных. Но с маргинальной личностью справлялся без единой ошибки. Триста раз переспросив о последствиях своей откровенности, Филин, наконец, без утайки рассказал о золотых делах в колонии, поклявшись, что ни он сам, ни сидельцы из его отряда к химии не привлекались.

— Там кони двигали, начальник. Лепила ставил туберкулёз или астму, хозяин велел: на рыжьё, всё одно до звонка не тянет.

Леонид не верил своим ушам. Или уголовнику. Глубоко в теории можно предположить сходный беспредел где-то далеко за Уралом, где закон — тайга, и отрезанные от внешнего мира офицеры ИТУ в самом деле способны учинить подобное. Но здесь, как бы в цивилизованном мире…

— Каждый день? — спросил Карапетян.

—