Люблю, мама - Илиана Ксандер

– С какой стати здесь собаки? – удивленно спрашиваю я.

– Ищут запрещенные вещества, надо думать.

– Мне этот парень всегда казался подозрительным.

– Ну, похоже, теперь его поймали.

Не могу не заметить злорадной улыбки у нее на губах. Тоня прекрасно разбирается в людях, и преступники ей не нравятся.

Чтобы кто-нибудь не узнал меня или Тоню, мы отправляемся в другой городок, в часе езды, чтобы зарегистрировать ребенка. В офисе регистрации смертей и рождений у нас спрашивают медкарту Лиззи. Тоня все захватила с собой. Откуда она знала, что может понадобиться, – выше моего разумения.

Конечно, в офисе на пару двадцатидвухлетних, у которых в домашних условиях родился ребенок, глядят косо. Но скорее с упреком, чем с подозрением. Нам дают советы и читают нотации. Пожилая дама-регистратор умиляется ребенку, а потом сообщает нам, что делать дальше. Ребенка надо показать врачу. И мать пусть покажется тоже.

Естественно, Тоня ни на какой осмотр не пойдет, хотя ребенка мы записываем на прием в ближайшую клинику.

Когда ближе к вечеру мы притормаживаем возле квартиры, двери Гранжера опечатаны и затянуты полицейской оградительной лентой.

– Не повезло, – замечает Тоня.

Лично я считаю, что дело не в удаче, а в карме. Он должен был попасться уже давным-давно.

Звоню родителям и сообщаю о ребенке.

– Лиззи – настоящий боец, – говорит мама в полном восторге.

Я рассказываю ей про грядущую поездку Лиззи – едва не называю ее Тоней, но быстро поправляюсь – в Нью-Йорк. Мама хочет с ней поговорить. Это определенно хороший знак. Еще лучший знак – что они болтают с полчаса, пока я кормлю ребенка и меняю подгузник.

Тоня специально говорит усталым и преувеличенно застенчивым голоском, чтобы мама не распознала подмену.

Она прекрасная актриса. Конечно, это неправильно, но я счастлив, что мама разговаривает с девушкой, которую я люблю.

С довольным лицом Тоня вешает трубку.

– Думаю, нам надо как можно скорей переехать на Восточное побережье, – заявляет она.

Я с ней согласен. Мы это уже обсуждали.

– Твоя мама сказала, что будет помогать с ребенком. По-моему, это хорошая идея.

Однако она не говорит, что именно произойдет с Лиззи. С настоящей Лиззи.

Я не спрашиваю. Ответ меня путает. Я знаю: что-то придется сделать с бунгало на озере, с Лиззи и Тоней, со мной и ребенком.

По пути домой Тоня включает радио и подпевает с той самой улыбкой, в которую я влюбился, – такой чертовски уверенной, будто ей принадлежит весь мир. Она выглядит потрясающе, и единственное, чего мне хочется, – чтобы проблема Лиззи не висела над нашими головами.

– Сколько так еще будет продолжаться? – осторожно спрашиваю я Тоню.

Она пожимает плечами. Тоня всегда делает вид, будто никакой проблемы и нет.

– Вечно, – отвечает она, наклоняясь ко мне и обвивая рукой за плечи. Потом поворачивается к заднему сиденью и проверяет ребенка.

Я не могу отвести от нее взгляд. Как бы мне хотелось, чтобы мы с Тоней были семьей…

Но остается неотвеченный вопрос.

– Что мы будем делать с Лиззи? – настаиваю я. – Что будет дальше?

– С кем? – Тоня вскидывает на меня невинные глаза, и я на секунду замираю. И тут же она рассыпается хохотом. – Я и есть Лиззи.

– Да, пока что, но…

– Бен. – Выражение ее лица меняется: теперь оно слегка рассерженное. – Не глупи. Я Лиззи, ясно? Тебе лучше запомнить это, чтобы ты и во сне мог подтвердить.

– Ладно, но… – Все так запутанно! Мы не можем долго так продолжать. – Как же она?

Я киваю в сторону, где предположительно находится озеро.

Выражение лица Тони снова меняется – на то, которое совсем мне не нравится. Ей опасно переходить дорогу.

Тоня мрачнеет и заявляет без тени улыбки:

– Мы должны избавиться от нее.

44

Бен

Четыре дня спустя я отвожу Тоню в аэропорт. Выглядит она сногсшибательно.

– Пожелай мне удачи. – У стойки регистрации она целует меня так страстно, что я почти верю: у нас все получится. Пока Тоня не добавляет: – Разберемся с ней, когда я вернусь.

Моего хорошего настроения как не бывало.

Вернувшись ближе к вечеру домой, я еще долго стою на крыльце, держа люльку с ребенком, не в силах зайти внутрь. Это бунгало было нашим райским уголком. Теперь оно кажется мне тюрьмой.

У меня мелькает безумная мысль: отвезти Лиззи в город, в больницу, рассказать, что произошло, и принять все последствия. То, что Тоня имеет в виду под «избавиться от нее», пугает меня до смерти.

Наконец я сдвигаю засов на двери и вхожу внутрь.

Каждый раз, когда я переступаю порог, у меня трясутся поджилки, ведь я ожидаю увидеть Лиззи мертвой. Но когда заглядываю в спальню, она на месте: сидит, раскачивается из стороны в сторону, обхватив одной рукой колени, а другой рукой рисует на простыни какие-то узоры.

Она больше не реагирует ни на меня, ни на Тоню. Только услышав писк Маккензи, слегка поворачивается в ее направлении. В моменты относительных просветлений я даю ей подержать ребенка. Лиззи берет ее и что-то нашептывает, какое-то слово, которое я долго не мог разобрать. Кажется, она повторяет одно и то же: «Цветочек».

То, что Тоня собирается сделать с Лиззи, меня пугает. «Избавиться от нее» явно не означает «отвезти в больницу».

Несколько часов я пребываю в мрачном настроении. В доме так тихо, что это меня убивает. Терпеть не могу тут находиться, когда Тони нет. Чувство вины пожирает меня изнутри, стоит подумать о Лиззи и ее состоянии.

Потом вина сменяется паранойей.

Сначала я думаю, что произойдет, если Тоня меня бросит. Вдруг она не вернется из Нью-Йорка? Я останусь с Лиззи и ребенком сам по себе, и расплата ляжет целиком на меня.

Но тут я понимаю, что Тоня никогда этого не сделает. Она меня любит. Она пожертвовала своими чувствами, позволив мне жить с Лиззи, пока мы придумывали свой план. К тому же Тоня не сможет изображать из себя Лиззи, если я не буду на ее стороне.

Захожу на кухню и вытаскиваю из шкафчика бутылку виски. Наливаю себе стаканчик, потом еще, и довольно скоро напряжение спадает.

Но следом за расслаблением приходит ужас, от которого мои мысли замыкаются в мертвую петлю.

Мы не можем избавиться от Лиззи. Это невозможно. Это просто… ужасно. Так нельзя.

Я убеждаю себя, что ничего плохого не случится, если я отвезу Лиззи к врачу. В конце концов, она может никогда полностью не оправиться, ведь так? Я должен это сделать. Это правильно.

К