Другие американцы - Лайла Лалами

кто не видел их смерти. Мы всегда спорили об одном и том же: отец настаивал, что Саддам угрожал нашей свободе, что мы освободили страну от тирана и помогли женщинам, а я спрашивал его, каким образом Саддам угрожал нашей свободе, где он хранил свое оружие массового поражения и каким образом бомбы помогают женщинам. Все это мы говорили друг другу не в первый раз. Постоянно повторяли одно и то же. Что бы я ни говорил, отец никогда не отступал от основной своей мысли: Саддам был плохим, а мы хорошие! На самом деле мы ссорились не из-за войны, мы ссорились из-за чего-то другого, что долгие годы оставалось невысказанным.

– Бам! – выкрикнул Фиерро. Он только что выбил первый страйк[35]. – Чувак, ты проиграл!

Он сел в крутящееся кресло, самодовольно расставил ноги и глотнул колы.

– Это мы еще посмотрим! – рассмеялся я.

Я взял шар, подошел к линии фола, запустил его и сбил восемь кеглей.

– Нам тоже надо завести специальные футболки для боулинга, – сказал Фиерро, взглянув на семейство на другой дорожке. – Мы могли бы называться «Смерть кеглям». Стой, нет. «Кеглеубийцы»! Как тебе?

Я взял еще один шар и вернулся к линии. Еще до броска я знал, что попаду в две последние кегли и сравняю счет. Фиерро был хорошим игроком, но легко отвлекался. Он запорол два простых броска, потому что болтал без умолку. Я ловко обыграл его.

После игры я отвез его обратно в Дезерт-Хот-Спрингс. Стояла лунная ночь, улицы опустели, но слышны были звуки праздника у одного из домов, играла громкая музыка, дети плескались в бассейне. Фиерро с досадой глянул на празднующих, потом вышел из машины и протянул мне руку через открытое окно.

– До встречи на следующей неделе, брат.

Я выехал на шоссе и не спеша поехал домой. В свете фар непрерывно мелькали желтые линии, обозначавшие край полосы. Я сдал последнюю работу за весенний семестр, и надо было как-то убить много часов, прежде чем удастся заснуть. По радио зазвучала песня Долли Партон «Do I Ever Cross Your Mind», и то ли из-за лиричного настроения, которое она вызывала, то ли из-за внезапного приступа ностальгии я снова вспомнил тот ужин с Норой, перебирая его во всех деталях, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти.

Эфраин

Сначала старик испортил мне вечер, не дал насладиться школьным спектаклем дочери, а потом еще и вторгся в мои сны. Почти каждую ночь я снова оказывался на 62-м шоссе с перепачканными велосипедной смазкой руками и видел, как его тело скатывается с капота машины на тротуар. Про себя я называл его теперь Герреро. Он вел против меня настоящую войну. Рано утром, когда я брился при свете желтой лампочки, висевшей над зеркалом в ванной, он толкнул мою руку, и я порезался. Потом, пока Энрике изучал карту, Герреро прокрался в фургон и испортил оборудование, продырявив шланг для чистки ковров, а заодно порылся в наших вещах. У меня из ланч-бокса пропала кола, хотя я прекрасно помнил, что сам ее туда положил.

– Хочешь, отпей из моей, – предложил Энрике, протягивая мне банку. У него на рубашке не хватало пуговицы, и я подумал, что это тоже, возможно, проделки Герреро.

Та часть моего мозга, которая сумела хладнокровно оценить возможные последствия звонка в полицию, понимала, что все эти совпадения я выдумываю сам. Не в первый раз я порезался во время бритья, шланг был просто очень старый, а колу на воду сменила, скорее всего, Марисела, когда я не видел. Но более мистически настроенная часть моей личности скрупулезно отслеживала все неудачи, которые начали преследовать меня с той ночи, когда сбили старика, и не позволяла мне расслабиться. Чем старательнее я пытался игнорировать этот голос совести, тем длиннее становился список.

Удивительно, что воспоминание об аварии не притупилось со временем, а, наоборот, стало более четким. Теперь я не сомневался, или почти не сомневался, что машина, сбившая Герреро, была серебристого цвета и что у нее был длинный капот, хотя марку и модель я не узнал. А сзади на боковом стекле висела наклейка, круглая и красная, какая-то реклама. Должно быть, память – это не просто сохранение в сознании того или иного момента, а процесс многократного возвращения к нему. Ты разбиваешь воспоминание на части и собираешь их снова в единое целое, до тех пор пока не осознаешь в конце концов, что именно ты запомнил. По нескольку раз в день я возвращался к тому мгновению на шоссе, и каждый раз видел его по-новому, каждый раз оно представало передо мной в каком-то новом свете.

В субботу вечером я не стал рассказывать жене о новых деталях, которые мне вдруг вспомнились, а она не говорила больше об аварии. Измученный работой и недосыпом, я лег на диван и положил голову ей на колени. Мне просто хотелось позабыть обо всем, но воспоминания не оставляли меня, они снова и снова возвращали меня к той ночи на 62-м шоссе. Я будто застрял во временной петле и вынужден был постоянно заново переживать то, что произошло той ночью. Марисела, похоже, не стремилась нарушить мое молчание, а просто гладила меня по волосам и смотрела передачу с Доном Франциско[36].

Не стала она говорить об аварии и утром в воскресенье, когда мы повели детей в церковь. С кафедры, расположенной под витражами, священник говорил о таинстве покаяния, цитировал Псалтырь: «Но я открыл Тебе грех мой, не скрыл беззакония моего». О, я знал, о чем этот стих. Признайся, и будешь прощен.

Но я не совершил никакого преступления, почему я должен в чем-то признаваться?

И все же я чувствовал себя преступником. Именно чувство вины давило на меня, заставляло бесконечно возвращаться к тому происшествию. Я отчаянно хотел освободиться от этого чувства, но по дороге домой – я держал Дэниела за руку, а Елена, подпрыгивая, бежала рядом – терзался вопросом: стоит ли прощение того риска, который придется на себя взять. Мы остановились, чтобы перейти дорогу, и Марисела странно посмотрела на меня.

– Что? – спросил я.

– Посмотри на свои носки, – ответила она.

Я взглянул и увидел, что один носок у меня синий, а другой черный.

– Я заметила еще в церкви, – тихо рассмеялась Марисела. – Но там не могла тебе сказать.

Как же я любил ее улыбку. Эта улыбка заворожила меня, когда я впервые увидел Мариселу в переполненном автобусе в Торреоне[37] много лет назад. Она