Другие американцы - Лайла Лалами

ладони друг о друга, чтобы стряхнуть с них пыль. Когда мы взбирались на валун, я и не думала, что расскажу о Максе, а теперь вдруг пожалела о том, что это сделала. Что-то в Джереми вызвало у меня желание открыться ему, хоть и для того, чтобы его оттолкнуть. Мне хотелось поскорей оставить этот момент позади, и я начала спускаться.

– Нора, стой!

Я обернулась на звук его голоса, соскользнула с валуна, ободрав руку, и плюхнулась коленками на землю. Джереми снова окликнул меня и полез вниз вслед за мной. Он подставил мою руку под лунный свет и осмотрел царапину.

– Нам лучше вернуться, – сказал он.

– Да мы уже больше половины пути прошли.

Он провел пальцами по царапине, но они остались сухими.

– Видишь, – сказала я, стараясь не морщиться. Раз уж пошла, надо пройти этот маршрут до конца. – Пойдем дальше.

Двадцать минут спустя мы подошли к последнему повороту. Из зарослей чупаросы выглядывало засохшее дерево с ветвями цвета слоновой кости. На меня внезапно нахлынули воспоминания.

– В детстве отец приводил нас сюда с сестрой. Мы соревновались, кто быстрее влезет на самую высокую ветку. – Дерево было таким же высоким, как во времена моего детства, но тогда оно было живым, пустыня иссушила его, лишила ветви цвета и сока жизни. – Ночью я это дерево никогда не видела. Какие корявые ветви. Страшные.

– Чего ты боишься?

– Привидений, – ответила я. – Они не оставляют меня в покое.

Я взглянула на него и увидела, что он все так же не сводит с меня глаз. Он коснулся моей щеки, а через мгновенье прижался губами к моим губам. С какой легкостью я ответила на его поцелуй. Как приятно было вновь ощутить себя желанной. Он обнял меня и притянул к себе так близко, что мы чуть не потеряли равновесие.

Джереми

Когда мы вернулись к машине, я повернул ее руку так, чтобы на нее падал лунный свет, и увидел, что кожа на руке ободрана от локтя до запястья. Я достал из багажника аптечку первой помощи и, присев на бампер, начал рыться в ней в поисках дезинфицирующих салфеток. Стало прохладней; на другой стороне дороги из кустов выскочил заяц. Я быстро обработал царапину, чтобы не сильно щипало, потом намазал ее антибактериальной мазью и наложил повязку.

– Всегда возишь с собой аптечку, чтобы спасать своих девушек? – шутливо спросила она.

– Осталась в машине с недавнего похода, – ответил я. – Больно?

Она отрицательно качнула головой, и блестящие серебряные серьги снова запутались у нее в волосах. Но теперь мне не страшно было сделать то, на что я не мог решиться в семнадцать лет: я убрал волосы с ее лица и одну за другой распутал серьги. Пока я это делал, Нора не сводила с меня глаз. Какими темными были ее глаза, каким пронизывающим взгляд, будто она видела и знала все мои секреты. В прошлом я уже раз упустил ее и теперь не был уверен, что у меня появится еще шанс, поэтому привлек ее к себе, снова поцеловал и прошептал кое-что на ухо. Она мгновенье сомневалась, потом кивнула.

Мы выехали из парка. Одной рукой я вел машину, другой – поглаживал колени Норы. Лунный свет падал на лобовое стекло. Пэтси Клайн[43] пела по радио. Мы доехали до ближайшего магазина, но служащий уже закрывал его.

– Да ладно, пустите меня, – попросил я, – я быстро, на минутку.

Служащий покачал головой. Это был маленький человечек в желтых очках с тонкими губами, и он ни за что не хотел уступать. Я не позволял раздвижным дверям закрыться, и он, прищурившись, смотрел на меня.

– Сэр, отойдите, – сказал служащий, – магазин не работает.

Подошел охранник – здоровенный парень с татуировками на шее и шрамами на руках. Он глянул на меня разок и сказал служащему, чтобы тот меня пропустил.

Но когда я вернулся с презервативами к машине, ее не было. У меня перехватило дыхание. Я решил, что она ушла, но потом отошел к бордюру и увидел ее на другой стороне парковки. Я подошел к Норе и встал рядом.

– Смотри, – сказала она и показала через шоссе куда-то в сторону пустыни.

Толсторогий баран. Я в первый раз видел это животное так близко к городу, в одиночку, отбившееся от стада. Я взял ее за руку и ждал. Толсторог жевал сухую траву, но вдруг остановился и уставился на нас. У него был темная шерсть и длинные красивые изогнутые рога. Его уши подергивались, когда по шоссе проезжала машина. Потом он повернулся и затрусил прочь – его зад оказался пушистым и белым, как внутренность разрезанной груши.

В Норином домике было невыносимо жарко. Когда мы вернулись, Нора снова включила испарительный охладитель, открыла окно и пошла на кухню за водой. Прислонившись к столешнице, я слушал жужжание холодильника, тиканье часов, позвякивание льда в ее стакане с водой. Я говорил себе, что нужно подождать, дать ей время. Когда в домике стало прохладней, когда она сняла ботинки, когда она снова налила себе воды, я протянул руку, и она взяла ее.

А потом мы подошли к ее кровати. Я снял рубашку, но она не прикоснулась ни к моим шрамам, ни к татуировке, сделанной перед отправкой в Ирак. Она дотронулась до моих век, бровей, скул, как будто разглядывала прежнего меня. Ее прикосновение было таким легким. Она сняла кофточку, и я заметил родинку на ее левой груди, чуть выше кружевной линии лифчика. Она носила топ-халтер, и я, как подросток, шарил по нему руками, пытаясь понять, как он расстегивается.

– Вот здесь застежка, – сказала Нора и расстегнула его спереди.

Чувство неловкости испарилось, как только она обняла меня. Я ласкал изгибы ее грудей, бедер, ягодиц. Что такое десять лет? Да ничего. Один удар сердца. Одно мгновенье. Мы по-прежнему были там, рядом с концертным залом, солнечный свет лился сквозь ветви магнолии, а Нора помешивала лед в газировке красной соломинкой и улыбалась мне. Никто еще не пришел и не позвал ее на концерт, она еще не успела пройтись по сцене на выпускном вечере и исчезнуть из города и из моей жизни. И теперь я лежал с ней в одной постели, и это казалось маленьким чудом. Я поцеловал ее шею, потом спустился чуть ниже, дотронулся ртом до ее сосков. На пупке у нее был пирсинг, но кольца не было, и я поцеловал крошечную точку и спустился еще ниже. Она запустила пальцы в мои волосы,