Другие американцы - Лайла Лалами

и это возбудило меня, она направляла меня, управляла моими движениями. Закрыв глаза, я предавался фантазиям, будто все это уже случалось раньше и будет повторяться снова и снова. Как же легко было поверить в это теперь, чувствуя ее нетерпеливое желание.

Потом она лежала в моих объятиях, я чувствовал тяжесть ее тела и наполнялся спокойствием – она дарила мне утешение, в котором я так нуждался и даже не подозревал об этом. Я начал засыпать, но очнулся от дремоты, когда Нора ушла в ванную. Прошло несколько минут. Снаружи раздался крик какого-то животного, наверное, кролик запутался в проволочной изгороди, окаймлявшей задний двор. Звук повторился, и я вдруг понял, что он доносится из ванной. Я постучал в дверь, но Нора не ответила. Я окликнул ее, но она все равно не отвечала.

Нора

Что было в нем такого, что понравилось мне? Приятель из прошлого, о котором я вспоминала так же редко, как и о других участниках школьного ансамбля, успел настолько измениться, что стал практически незнакомым человеком. Но он умел слушать, искал встречи со мной, пытался меня утешить. Возможно, этого было достаточно. Может, так мне было легче горевать? Как только я задала себе этот вопрос, у меня защемило сердце и из глаз хлынули слезы. Они потекли так стремительно, будто внутри прорвало плотину. Я закрыла рот рукой, чтобы заглушить рыдания, но, наверное, он услышал меня, потому что постучал в дверь. Мгновение спустя ручка повернулась, и он вошел в ванную. Я прикусила губу, но слезы от этого полились еще сильней.

– Все хорошо, – выдавила я через минуту, – ты иди.

– Я не оставлю тебя в таком состоянии.

Он обнимал меня в ванной долго-долго. Когда слезы наконец иссякли, он принес из кухни стакан воды и подождал, пока я его выпью. Я чувствовала большое облегчение после этих рыданий. Я знала, что когда-нибудь сорвусь, и мне было неловко, что это произошло на глазах у Джереми. Я огляделась в поисках рубашки или халата, но на вешалке для полотенец висело только полотенце для рук. Словно почувствовав, что мне неловко, он снова обнял меня.

– Почему он? – прошептала я. – За что?

– Незачем задаваться такими вопросами, – нежно сказал он. Потом взял меня за руку и повел обратно через мятые кучи одежды и белья, разбросанные по полу. – Возвращайся в постель.

Мои глаза опухли от слез, нос заложило, лицо покраснело. Как сексуально, подумала я. Что я вообще делаю? Что он тут делает? Он уже должен был уйти. Но он лег рядом, его пальцы гладили мою спину, снова и снова, по кругу. Он повторял, что бессмысленно задаваться такими вопросами. Что невозможно найти разумное объяснение, когда случается нечто подобное. Просто не повезло. Я слушала, как бьется сердце в его груди. Какая хрупкая штука сердце. Его так легко обмануть. Разбить. Заставить остановиться при столкновении на темном перекрестке.

– Должно быть объяснение, – возразила я.

– Не обязательно.

Он рассказал, что его воспитывали в католической вере и учили, что грех наказывается, а добродетель вознаграждается. Что с хорошими людьми случаются хорошие вещи, а с плохими – плохие. Даже когда умерла его мать, он продолжал в это верить, потому что его учили, что несчастье – это испытание. Но потом он оказался на войне и потерял веру. Вот сейчас парень по имени Сэнгер рассказывает ему о том, какая черепица нужна ему для его дома в Джексон-Хоуле, а в следующее мгновение у него уже нет рук.

– Я не мог понять, почему так происходит. Я не мог понять, почему его покалечило, а я остался невредим, хотя стоял рядом с ним. И тогда я осознал, что не все на свете можно объяснить логикой. Просто случайность. И ничего не поделать. В этом нет никакой причины и ясности.

Мне было трудно согласиться с логикой Джереми. Если смерть моего отца просто несчастный случай, значит я должна забыть все, что знаю о родном городе. Забыть о поджоге, стереть из памяти все мелкие оскорбления, не думать о том, что отца сбили в определенном месте, в определенное время. Я не могла так поступить.

За окном раздалась трель пересмешника.

– Уже поздно, – сказал он. – Тебе надо поспать, хоть немного.

Но я не могла уснуть, и Джереми обнимал меня, пока занавеска на окне не посерела с рассветом, пока не начали перекликаться петухи во дворе у соседа. Тогда он встал, оделся и подошел попрощаться со мной. Он опустился на колени у кровати, будто хотел помолиться.

Эфраин

Я выходил из магазина «Каса маркет», тащил покупки и думал о матче, который посмотрю дома, но тут Герреро подставил мне подножку. Я грохнулся перед доской объявлений, из пакетов выкатились лаймы и лимоны, чипсы раскрошились. Когда я поднялся, я увидел на доске объявлений его фотографию. Мы стояли рядом, он и я, и смотрели на эту фотографию и цифру под ней, так крупно напечатанную, что мне не понадобились очки, чтобы разглядеть ее. Двадцать пять тысяч долларов. Только представь, что бы ты сделал, если бы у тебя была такая сумма. Нужно просто позвонить.

– Никуда я звонить не буду, – сказал я и наклонился, чтобы достать два лайма из-под полки со сладостями.

Каким-то чудом упаковка с яйцами уцелела, но, когда я открыл ее, выяснилось, что одно яйцо все-таки разбилось.

– Видишь, что ты наделал? – спросил я.

Но он ответил, что это ерунда, и засмеялся.

Я не понял, что он имел в виду: что яйцо – это ерунда или что он может устроить мне что-то посерьезней, чем просто подставить подножку в продуктовом магазине. Я хотел напрямую спросить его, не угрожает ли он мне, но испугался его ответа. К драке я не был готов. В конце концов я решил его игнорировать и продолжил собирать с пола продукты. Мне нужно было взять себя в руки. Я знал, что все это просто бред в моей голове. Я хотел быстрей вернуться домой к жене и детям и попробовать лечь спать пораньше, чтобы лучше отдохнуть.

Смотри. Вот фамилия детектива. Запиши ее.

В воздухе висела тревожная тишина. Где-то в магазине заплакал ребенок, мать никак не могла его успокоить. Я собрал все, что уронил, и встал, потирая ушибленные колени. Я пытался решить, что мне делать: вернуться и сказать кассиру, что мне нужна новая упаковка яиц, или просто пойти домой и покорно выслушать упреки Мариселы, которая, конечно же, спросит: неужели так трудно