Другие американцы - Лайла Лалами

вежливо улыбалась в ответ на какие-то слова кондуктора. Несмотря на летнюю жару, на ней было черное платье с длинными рукавами и туфли, волосы были заплетены набок в строгую косу. Я встретил ее снова только через неделю, а еще через неделю узнал, что она вдова. Но она почти не обращала на меня внимания, жила воспоминаниями о покойном муже, и я понял, что мне придется конкурировать за свое счастье с ним. Кузен Алонсо, как обычно, считал, что надеяться мне не на что.

– Если она носит траур через девять месяцев после смерти мужа, – протянул он, – значит он был выдающимся человеком, тебе с ним не сравниться.

– Ты на чьей стороне? – спросил я.

Его сомнения только укрепили мою решимость поговорить с ней. Расспросив людей вокруг, я выяснил, что у нее есть две сестры, которые держат парикмахерский салон. Точнее, сводных сестры. Они были намного старше Мариселы, но обе незамужние. И поэтому, раз ни у одной из них не было семьи, две эти старые карги взяли на себя роль защитниц прекрасной Мариселы. Чтобы познакомится с ней, сначала следовало подружиться с ними. Я не был ни богат, ни красив, но годами копил деньги, чтобы уехать на север, и, полагаю, они увидели в этом признак честолюбия – качества, которого, по-видимому, не хватало первому мужу Мариселы. Они познакомили меня с Мариселой, и я сумел ей понравиться. Вот почему я никогда не жалуюсь на то, что мы каждый месяц посылаем им деньги, хотя у нас их не особенно много. Теперь, когда еще один мертвец нарушает мой покой, очень не хватает каких-нибудь сводных сестер – колдуний, которые могли бы меня спасти.

Нора

Прошел день, другой, и я решила вернуться к привычной рутине. Однако я не ожидала, что она встретит меня так жестко. Я открыла электронную почту и обнаружила там два отказа: один от Пасифик мьюзик фестивал[38], а второй от Банффского международного музыкального конкурса[39]. Отказ ПМФ был шаблонным, но судьи Банффского конкурса постарались: они написали, что моя композиция показалась им «слишком рассудочной» и «не вполне соответствующей нашей эстетике». Я попыталась понять, что это значит, но у меня так и не получилось. Что хотели сказать судьи? Для чего вообще они мне это написали? Я не понимала, какие выводы можно сделать из подобной критики.

За несколько недель до смерти отца я работала над серией джазовых пьес, черпая вдохновение в моей первой поездке в Марокко, когда родители повезли нас с сестрой знакомиться с родственниками. Моя прабабушка была тогда еще жива, и мы поехали поездом из Касабланки в Марракеш, чтобы навестить ее. Мы приехали туда в сумерках, шли по Джамаа-эль-Фна[40] сквозь толпу торговцев едой, заклинателей змей и гадалок и остановились посмотреть на уличных акробатов. Среди них были подростки примерно моего возраста, но остальные существенно младше. Все они были босиком и двигались с невероятной, никогда не виденной мной до этого ловкостью. Они прыгали, кувыркались и делали сальто назад, а потом, перекатываясь по двое и по трое, выстроились в идеальную пирамиду. Толпа теснила нас, и родители с сестрой пошли дальше, в сторону северной стороны площади, а я осталась, завороженная акробатами. Каждый мальчик выступал сам по себе, но согласованно с другими. Именно это я и пыталась запечатлеть в музыке годы спустя.

Отказ Банффского конкурса был обычным делом, к тому же я отправила это же произведение еще на несколько фестивалей и пока не получила ответ. Но их отказ застал меня в состоянии глубокой скорби и нанес болезненный удар. Во мне будто проснулась вся затаившаяся до того момента неуверенность. Я не училась в консерватории, не была ученицей известного солиста, не привлекла своей игрой внимания хорошего наставника, не выступала в «Филморе»[41] или «Блюноут»[42]. В джазовых группах или камерных оркестрах, в которых я играла много лет подряд, я была единственной девушкой, белой вороной. Мне нравилось писать музыку в разных традициях, и в джазовой, и в классической, что означало, что мое место в музыкальном мире еще не было окончательно определено. Или что я никогда не обрету своего места.

В тот вечер, одна в домике, я открыла на ноутбуке нотный редактор «Sibelius», и мне вдруг показалось, что передо мной чужая партитура. Я не могла выбросить из головы слова судей. Моя работа слишком рассудочная. Слишком причудливая. Слишком что-то там еще. Не знаю, сколько я просидела на старом диване, час, два или три, но мое произведение больше не волновало и не вдохновляло меня, оно вообще потеряло для меня всякий смысл. Возможно, пора от него избавиться. Стереть и начать заново. Я уже занесла курсор над кнопкой «Delete», но услышала, что к дому подъезжает машина. Мгновение спустя кто-то постучал в дверь.

В оранжевом свете заходящего солнца глаза Джереми казались зелеными, а не голубыми. Он был в походных брюках и ботинках и нервно позвякивал ключами.

– Я ехал в Хидден-Вэлли, – сказал он, – и решил спросить у тебя, не хочешь поехать со мной?

– Сейчас? В семь вечера?

– Жара наконец спала. И сегодня полнолуние.

Небо было цвета спелого абрикоса. Скоро наступит ночь, в домике воцарится тишина, и я снова останусь один на один со своими нотами. На испарительном охладителе заворковала горлица. Мы оба обернулись на звук.

– Она высиживает птенцов, – объяснила я.

– Или он.

– Как ты определил, что это самец?

– Никак. Просто знаю, что они высиживают яйца по очереди.

Вот почему гнездо никогда не пустует. А я ломала голову над тем, что же бедная голубка ест, если все время сидит на яйцах. Птица склонила головку набок и с любопытством уставилась на нас.

– Зайди внутрь, а я пока обуюсь, – сказала я.

В домике почти не было мебели. Диван, кресло, журнальный столик – все прочное и удобное, но не несущее в себе никакой истории, ничего обо мне не говорившее. Ни сувениров на полках, ни семейных фотографий на стенах. Я поскорей закрыла «Sibelius», чтобы Джереми не спросил о моей музыке.

– Это мама сделала, – объяснила я, увидев, что он рассматривает нелепую композицию из сухих цветов на каминной полке.

Я завязала шнурки и встала.

– Не уверена, что здесь есть бутылка для воды, – сказала я и пошла на кухню. Я поискала наугад в ящиках кухонного шкафа.

– У меня есть в машине.

– А фонарик?

– И фонарик есть.

В машине я опустила стекло, и ветер ворвался внутрь,