Другие американцы - Лайла Лалами

заменив своим гулом разговор. В пустыне местами сверкали огни, но, как только мы въехали в национальный парк, все поглотила темнота. Вдалеке виднелись гигантские валуны, а на равнине под ними повсюду росли юкки. Я всегда любила дубы и сосны с их длинными пышными ветвями, которых хватает в окрестностях Сан-Франциско, но, оказывается, соскучилась по деревьям пустыни: крепким, колючим, с шипастыми ветвями и в то же время чрезвычайно уязвимым. Только уехав из родного города, я осознала, как редко они встречаются в природе.

Доехав до Хидден-Вэлли, мы наткнулись на запертые ворота. На табличке было написано, что после захода солнца тропа закрывается. Но Джереми припарковал машину на обочине, вышел и с легкостью перепрыгнул через ворота.

– Идешь? – спросил он. И мы пошли.

Луна еще не поднялась высоко, но света хватало, и мы не включали фонарики. Над нами бесшумно пролетела сова – мы заметили ее, только когда она уже удалялась.

– Приятно, что в парке так тихо, – сказала я.

– Поэтому я больше люблю приходить сюда летом. Никаких туристов, только местные.

– Как я? – спросила я, усмехнувшись.

– Как ты.

Некоторое время мы шли молча, только земля хрустела под ботинками. Ритм был успокаивающим, я глубоко вздохнула. Слабо пахло шалфеем.

Мы шли вниз по тропе, и Джереми указал на скопление валунов:

– Оттуда открывается хороший вид.

– Так пойдем посмотрим.

Джереми шел впереди, указывая на скользкие, опасные места, когда они попадались, но я легко поспевала за ним. Мое тело каким-то образом сохранило память о том, как я десятки раз карабкалась по этим скалам в детстве. На вершине мы сели, вытянули ноги и любовались открывшимся видом на долину. Лунный свет серебрил пейзаж, местами смягчая очертания деревьев и кустарников, а местами, наоборот, придавая им резкие очертания. Вокруг царили тишина и спокойствие, но я знала, что под покровом мирной ночи неистово пульсирует жизнь во всем своем великолепии. Летучие мыши ищут пропитание, совы охотятся, ящерицы выползают из нор. А я задавалась вопросом, наступит ли когда-нибудь время, когда я обрету покой, когда мое сердце не будет изнемогать под тяжестью, будто налитое свинцом. Раньше музыка служила мне убежищем от печалей и разочарований, но теперь я сомневалась, что так будет и дальше, особенно после столь пренебрежительного вердикта судей.

– А ты еще играешь? – спросила я.

– Да нет, музыку я бросил после школы. Даже не знаю, где моя гитара. Наверное, валяется где-то в отцовском гараже.

– Помнишь, как мы ездили на выступление Лос-Анджелесского филармонического оркестра?

– Конечно, в последнем классе.

– Я тогда в первый раз увидела здание, спроектированное Фрэнком Гери. Я вообще тогда в первый раз оказалась в концертном зале. Рядом со мной сидела женщина в атласном платье и перчатках, и она все указывала мужу на знакомых. Говорила, как взволнована, как счастлива послушать Массне. Филармонический оркестр так редко его исполняет. Но потом заявила, что концерт ей не понравился, потому что исполнение было богомерзкое. Богомерзкое! Это слово я встречала раньше только в книжках. Никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил. Я решила тогда, что в больших городах все так говорят. С каким же нетерпением я ждала, когда поступлю в колледж и уеду.

– Я помню тот день, – тихо произнес Джереми. – Мы съели тогда вместе твой ланч.

– Правда?

По его взгляду я поняла, что тот момент имел для него какое-то особое значение. И тогда я подумала, как странно устроена память. Кто-то помнит какое-то событие, долго вспоминает его, живет им, а для кого-то другого то же самое событие совершенно ничего не значит и стирается из памяти навсегда.

Через минуту он спросил:

– Оправдал Стэнфорд твои ожидания?

– И да и нет, – ответила я.

Точно такими же, как в рекламной брошюре, оказались только здания, а все остальное совершенно другим, особенно люди. В школе я была единственной арабкой, но теперь жила в общежитии с ребятами из совершенно разных слоев общества, и потому не чувствовала себя больше такой одинокой. И все-таки всякий раз, когда открывала рот, выставляла себя деревенщиной. Однажды на первом курсе я отвечала на какой-то вопрос по архитектурному дизайну и французское выражение «изящные искусства» произнесла как «базар». Преподаватель засмеялся и поправил меня: beaux arts – это два слова. И первое слово произносится «бо», а не «ба». Тогда казалось, что мне никогда не избавиться от провинциальности в речи, в одежде, в самой себе. Но со временем я приспособилась и научилась получать удовольствие от того, что предлагал мне город.

– Я так долго об этом мечтала, – продолжила я, – что реальность не могла не проиграть моему воображению.

Слышно было, как в кустах свистит и щелкает кактусовый крапивник. Поверх плеча Джереми я глянула в сторону звука, а когда тот стих, неожиданно поймала на себе его взгляд. В нем промелькнуло желание. Не знаю почему, но мне захотелось погасить его, не позволить ему разгореться.

– Ты слышал о Максе Блумхофе?

– Нет. Кто это?

– Он написал замечательную книгу об апартеиде в Южной Африке. Она называется «Пока не наступит ночь». Некоторые считают ее современной классикой. Еще он написал книгу «Мы сами» о Северной Ирландии. Послабее, но тоже стала бестселлером.

– Погоди, я, кажется, понимаю, о ком ты. Я видел его один раз в передаче «Дейли шоу».

– Да, это он. Я познакомилась с ним в арт-резиденции на севере штата Нью-Йорк. Я никого там не знала, но однажды вечером он сел рядом со мной, заговорил, и я вдруг почувствовала себя легко и свободно. Спросил, над чем я работаю, а потом, послушав небольшое камерное произведение, которое я только закончила, сказал, что я самый талантливый музыкант из всех, что собрались в этом месте. Думаю, мне льстило его внимание. Потом он сказал, что я любовь всей его жизни и что он не может жить без меня.

Я обхватила колени руками и уткнулась в них подбородком. У меня пересохло в горле.

– Но?.. – продолжил за меня Джереми.

– Он женат. Тогда он сказал, что они с женой разъехались и развод – только вопрос времени. И что пока ему нужно вести себя осторожно ради детей. Но он так и не развелся. Три недели назад я сказала, что он должен выбрать что-то одно. И, думаю, он выбрал. Потому что он больше не звонил и не писал.

Ну вот, дело сделано. Теперь, когда Джереми будет обо мне думать, я не предстану в его воображении как та девочка из кафе-мороженого, или из концертного зала, или что он там еще обо мне навоображал. Я встала и потерла