Дочки-матери - Алина Дягилева

Решив, что спешить ему некуда, Алекс снова лег. В конце концов, утро – лучшее время наслаждаться лежанием в постели, потому что наслаждаться им ночью крайне сложно. Впрочем, последнее время ему, можно сказать, везло. Эта ночь прошла без посетителей, предыдущая тоже, перед этим у него ночевали ребята, а до того он вообще три дня провел в больнице. Правда, днем у него страшно раскалывалась голова, зато он мог спокойно спать всю ночь напролет благодаря обезболивающим уколам и отсутствию других родителей. Итого, получается, уже почти неделя, как он не видел других папу и маму. Впрочем, последней встречи ему хватило, что называется, за глаза.

Мальчик поморщился, припоминая события той ночи. Все начиналось, как обычно, со словесных издевательств и обвинений в смерти папы. К этому он привык. Это было больно слушать, но можно терпеть. К тому же, поскольку его настоящая мама почти с ним не разговаривала, было даже немного приятно слышать голос этой, другой, ведь он был таким же, как у настоящей.

Потом пришло время зрительных кошмаров, тоже обычное дело. На его глазах лицо папы вдруг стало синеть, раздуваться, глаза полезли из орбит, из носа, ушей и рта потекла кровь. На протяжении всего этого действа другая мама приговаривала:

– Смотри, смотри, что ты наделал. Ты убил своего отца. Ты позволил брату рассказать о нас, и он умер. Смотри, что ты наделал.

То же самое происходило и когда Давид был здесь. Тогда это представление адресовалось в основном ему, но с тех пор, как Давид исчез, Алекс был единственным зрителем.

Когда тело отца развалилось на куски, а комната наполнилась зловонием, как от разлагающегося трупа, другая мама подошла к нему вплотную. Он сидел на кровати, вцепившись руками в простыню. Он проходил через это уже десятки раз, но до сих пор не мог привыкнуть, кошмар наполнял его тело и душу. Теперь же, когда другая мама стояла вплотную к нему, он понял, что сейчас начнется самое плохое. Самое плохое всегда начиналось после этого.

– Ты будешь наказан. Ты очень плохой мальчик и должен быть наказан, – сказала она металлическим голосом, лицо ее при этом выражало вселенскую скорбь – губы неестественным полумесяцем смотрели вниз, брови подняты и сошлись на переносице, глаза широко раскрыты, голова печально качается из стороны в сторону, как у куклы.

С этими словами она схватила его за шею своими ледяными руками и подняла над кроватью. Алекс почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он болтал ногами и пытался отцепить ее руки от своей шеи, но бесполезно. Она была во много раз сильнее его, он уже прекрасно знал это.

Он перестал сопротивляться и стал отсчитывать секунды. Он знал, что она отпустит его как раз в тот момент, когда ему покажется, что сейчас он умрет. Одна. Пять. Десять. Пятнадцать. Он почувствовал, что реальность уплывает от него. Двадцать. Еще немного. Глаза закрылись, тело обмякло. Двадцать пять. Что-то не так. Она уже должна была его отпустить. Тридцать две…

Что было дальше, он не помнил. Когда он очнулся, над ним было незнакомое лицо медика, за которым маячило встревоженное лицо мамы. По тому, что их трясло и подбрасывало, Алекс понял, что они едут в машине скорой помощи. Голова раскалывалась, за окном было светло.

Дальше были три дня в больнице, расспросы мамы и врачей о том, как же он оказался среди ночи на полу возле лестницы на первом этаже. Мама пыталась припомнить, случалось ли ему ходить во сне раньше, а Алекс лишь мог радоваться, что он сейчас не дома. Потому что на этот раз все зашло слишком далеко. Он думал, что в следующий раз другая мама вполне может его убить.

Ему диагностировали сотрясение мозга, сделали рентген; не обнаружив трещин в черепе, оставили на несколько дней для наблюдения, а потом отпустили домой, рекомендовав постельный режим и минимум активности в ближайшие две недели.

И вот он провел дома уже три ночи, и к нему никто не приходил. Это было очень тревожно. Словно другие родители затаились и ждут, пока он немного успокоится и расслабится. Словно они задумали что-то совершенно ужасное. Невообразимое. Что-то, что он не переживет.

Но сейчас было утро, и его детский разум по привычке говорил, что сейчас все в порядке, он в безопасности, впереди день, полный солнечного света. К тому же хотелось есть, поэтому он все же осторожно встал, оделся и отправился вниз.

В кухне он пожарил себе три яйца – за последний год он научился неплохо готовить как минимум пять блюд из яиц – и сел завтракать. Закончив с яичницей, Алекс соорудил себе два бутерброда из того, что нашел в холодильнике, и пошел на террасу. Там его ждали садовые качели с недочитанной книгой. Читать не хотелось. Нужно было думать. Предстоящая встреча с другой мамой пугала его до дрожи. Он был уверен, что это будет самая ужасная из всех его встреч. Мысль о том, что план друзей сорвался в последний момент из-за того, что его так быстро выписали, приводила его в отчаяние. До следующего случая спастись еще слишком много времени. Наверняка они не позволят ему наслаждаться спокойными ночами так долго.

Алекс продолжал задумчиво жевать и смотреть на овраг через дорогу и на лес, расположенный за ним. Тот лес, возле которого они вчера остановились с друзьями. Он так и не смог объяснить им, почему испугался, почему отказался идти через бывшее болото. Он много раз с тех пор пытался объяснить это себе, но тоже не смог. Он лишь знал, что чем ближе они подходили к тому заваленному забору, тем сильнее его сковывал необъяснимый страх, тем сложнее было передвигать ноги в нужном направлении, и началось это еще до того, как Лис рассказала им свою историю про утонувшего пятьдесят лет назад мальчишку. Что-то у него в голове словно не желало пускать его туда, тянуло со страшной силой прочь, он чувствовал, как в нем нарастает ужас и вот-вот у него случится приступ панической атаки, один из тех, что он переживает каждое утро. В какой-то момент ему пришлось остановиться, потому что идти дальше он просто не мог. Он чувствовал ровно то же, что и по ночам ровно за секунду до того, как открывалась дверь его комнаты и входили они. Он