Дочки-матери - Алина Дягилева

– Получается, ребята, мы вам можем только про совсем старые времена рассказать, а что тут было после нашего отъезда, мы толком и не знаем. У нас тут и знакомых-то не осталось почти, когда мы уехали. Все тогда уезжали. Так и кончилась Трясина. – Баба Лара встала из-за стола и начала подливать детям лимонад.

– Так нам про старые времена и нужно! – воскликнула Марго. – Когда еще была деревня, жителей много было? Как вы тут жили, чем занимались? Расскажите нам, пожалуйста!

Дед Леша погладил свои усы и хлебнул из кружки.

– Да чем занимались – известно чем! Пока маленькие были, родители работали, мы помогали, чем могли. А потом, как подросли, так уже и сами работали – и в поле, и в лесу на лесозаготовке – всем работы хватало!

Марго достала блокнот и ручку (и откуда она только их взяла?) и стала что-то записывать.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась она к деду Леше, – а во сколько лет вы начали работать наравне со взрослыми? Я слышала, что в те времена дети начинали работать очень рано.

Дед Леша усмехнулся.

– Ну так, известное дело, в десять лет уже на покос с отцом ездил, косил сам, а брат младший в снопы убирал. В двенадцать деревья рубил в лесу, ну, с отцом, конечно.

– Тяжело, наверное, было?

– Да что там, у всех так было. Дети тогда рабочей силой были. Чем больше детей в семье, тем больше работников. Ну и ртов, конечно. – Дед заливисто захохотал.

– А как же вы тогда отдыхали? Вы ведь все же детьми были, вам, наверное, хотелось играть, веселиться?

– Отдыхали? Да как отдыхали. Соберемся вечером в избе у кого-нибудь или во дворе, когда тепло, да и отдыхаем. Сидим, калякаем.

– Так мы с Лешей и сдружились, – улыбнулась баба Лара. – Заслушалась баек его.

– Так вы истории любили рассказывать? – Марго старалась не выдать разыгравшегося в ней любопытства и нетерпения.

Дед Леша усмехнулся в усы, потом резко сделался серьезным.

– Лара говорит, я выдумывал все, а я чистую правду рассказывал.

Баба Лара махнула на него полотенцем.

– Не забивай голову ребятишкам, дед! Они по истории доклад делать пришли, а не по сказкам твоим страшенным.

– А вот и не сказки! – взвился дед. – Не сказки!

Ребята молча наблюдали за словесной перепалкой, не понимая, всерьез старики ругаются или в шутку. Потом баба Лара махнула рукой и села за стол.

– Ну тебя!

Дед с видом победителя развалился на стуле и, обведя ребят пристальным взглядом, сказал:

– Было тогда, ребята, в деревне страшно. Не все время. По ночам только.

Дети вытянулись по струнке. Довольный произведенным эффектом, дед продолжал:

– Утонул у нас в болоте мальчишка один…

– Да рассказывала я уже! – перебила его баба Лара.

Ребята закивали.

– Нам Лиса рассказала.

– Рассказывала она! – Дед сердито посмотрел на жену. – А что потом было, рассказывала?

Баба Лара снова махнула на него рукой.

– После того как мальчишка тот, не помню уже, как звали, утонул, стало всякое страшное твориться с детьми. Стали по ночам к ним родители приходить их. Только какие-то дурные они были.

Алекс поежился. Оглядел тайком друзей. Все сидели напряженные и молча слушали деда, не сводя с него глаз.

– И моя мамка тоже стала по ночам к нам с братом ходить. Один раз душила его, другой раз меня. А по утрам и не помнила ничего, будто и не было такого. Только мы-то с братом помнили. А папаша нам не верил, конечно. Вот оно как было. – Дед погладил усы и замолчал.

Ребята молчали некоторое время, не сводя испуганных глаз с рассказчика, потом Марго осторожно спросила:

– А… почему же оно так было? Что с вашей мамой такое случалось по ночам?

Дед посмотрел в окно и надолго замолчал. То ли задумался, то ли вспоминал, то ли просто провалился в воспоминания. Это продолжалось минуту или две, все это время дети молчали, не сводя с него глаз, а баба Лара, сокрушенно вздыхая, протирала стол тряпкой. Потом дед Леша снова заговорил:

– Что было с матушкой моей, не знаю. Знаю только, что это со многими детьми в деревне стало случаться. Друг мой лучший Сережка рассказывал, что папаня его с топором за ним гонялся по дому, один раз даже зашвырнул в него топор этот, да промахнулся и попал в стену. Там этот топор до утра и остался, а с утра и не помнил ничего. И у всех так – ночью черт знает что творится, а с утра – будто бы и не было ничего. Страшно нам, детям, уже было спать ложиться. Так вот друг-то мой Сережка в один раз, когда папка опять в комнату ночью зашел, и кричит ему: «Папка, ну ты чего, папка, перестань!» А он ему, значит, отвечает: «Сынок, я же люблю тебя, ты же кровинушка моя родная, хочешь посмотреть на кровинушку свою, иди-ка сюда, пущу кровинушку твою» – и идет к нему так медленно, так страшно, а сам улыбается, широко так и жутко совсем. И тут Сережка завопил что было мочи – одно дело, когда батька злой как черт с топором бегает, а другое дело – когда так ласково улыбается и зарезать грозит. В общем, закричал он, и тут из другой комнаты мать прибежала. Смотрит Сережка, а отца-то и нет. А через секунду глядь – и отец бежит из родительской комнаты, сонный весь, в портках одних, глаза протирает и не улыбается вовсе. «Чего орешь?» – спрашивает испуганно так.

И тут Сережка вдруг подумал, что, может, и не отец это вовсе к нему являлся, а дух злой отцом притворялся. Потому что родной отец его вот он – заспанный прибежал, а того и след простыл. Сережка, конечно, сказал им тогда, что сон страшный приснился. Ну, отец настоящий ему, значит, затрещину любя выписал за то, что весь дом перебудил, и спать пошел. А Сережка утром мне и рассказал. И стали мы с ним думать, что, может, это у всех ребят не родители с ума по ночам сходят, а духи злые являются. Я ведь тоже видал, как мамка моя в сени уходила в мороз, а потом как ни в чем не бывало из постели ко мне вставала… Стали мы с ним подробно других детей расспрашивать, как у них бывало,