Дочки-матери - Алина Дягилева

не заметил, что сказал «другая мама» – так между собой они называли этих ночных родителей – «другая мама», «другой папа». От деда Леши не ускользнуло, как легко и естественно вырвалось у мальчика это словосочетание – «другая мама». Он еще некоторое время изучал его лицо, а потом вздохнул и продолжил свой рассказ:

– После того как мамку похоронили, долго не было никого. А потом однажды ночью просыпаюсь я, а надо мной папка стоит. Вроде папка, а вроде и не папка. Очень уж жуткий. Улыбается. Не как человек. Как злыдень какой. Только я глаза открыл, как он и говорит: «Ты почто мамку загубил, душегуб? Мамку зачем убил, спрашиваю? И сестричку, неродившуюся душу? Все ты, падаль такая, ты виноват!» А сам улыбается. Аж зубы блестят в лунном свете. Тут я так труханул, что закричать собрался, а он мне как рот зажмет рукой. И дальше говорит: «Смотри, смотри, что ты наделал». И тут откуда ни возьмись во второй руке у него младенец окровавленный болтается. И он им перед лицом моим размахивает. А младенец кричит. И тут мамка входит в комнату, тоже в крови вся и тоже кричит. И так страшно они кричат. А папка улыбается и говорит так ласково: «Нельзя было рассказывать. Нельзя ни мамке, ни папке рассказывать. Коли расскажешь им – мамке ли, папке – так мы их убьем». И тут так страшно мне стало, что все поплыло перед глазами, и я как провалился куда. А когда очнулся, уже светло было. Лежу и думаю, приснилось. Слишком уж жутко. К брату поворачиваюсь, а он лежит, и глаза у него такие вытаращенные в стену. Я его толкаю, чего, мол, глаза вытаращил. А он поворачивается ко мне и говорит: «Лешка, ты помнишь, что ночью было?» Тут я на него глаза таращу. «Лешка, нельзя было мамке рассказывать. Это мы мамку убили».

Ну, после этого мы с ним, конечно, сговорились, что папке уж никогда не расскажем. И других ребят научили, чтоб не рассказывали… Вот так вот. Так и жили. То ночь – нет никого, а то явятся, то вдвоем, то по одному, то младенца окровавленного с собой притащат… А аккурат когда мне восемнадцать стукнуло и пора было в армию идти, папка умер. Он пить сильно начал с тех пор, ну и допился. Ну, мы уже большие с братом были, он учиться поехал в училище, потом тоже в армию сходил и уехал далеко в город, сказал, ноги его в этом доме не будет больше никогда. И не соврал, за всю жизнь так сюда и не приехал больше. Я вот после армии вернулся… Потому что Лара тут была. Страшно было, конечно, в этот дом возвращаться, но с тех пор никогда никто мне не являлся тут. Стали мы с Ларой жить. Поженились. Сыночка родили. Вот такая история. Ну и заболтал я вас.

Дед Леша снова пристально посмотрел на Алекса, потом обвел взглядом всех ребят. От него не ускользнули их напряженные лица, словно они чего-то ждали.

– Та-а-ак… – протянул наконец он. – Сдается мне, ребята, не за историями деревни Трясина вы пришли. По крайней мере, не за теми, что про колхоз да школу.

Он выжидательно смотрел на них. Баба Лара тоже замерла с мокрой тарелкой в одной руке, полотенцем в другой. В глазах ее читалась легкая тревога. Дети мялись. Никто не мог решиться заговорить, все поглядывали на Марго, потому что обычно она брала на себя все разговоры, но в этот раз она почему-то молчала.

Дед Леша тем временем не сводил с них глаз. Взгляд его переходил от одного лица к другому. Он был сосредоточен, но сердитым не выглядел.

– Ну же, говорите, ребята, нечего таить. Зачем пришли?

Тишина.

– Да говорите же, не томите деда!

Тогда начал Алекс, неожиданно для самого себя он выпалил:

– Мы знаем про других родителей. Они к нам тоже приходят. Ко всем. – Он тут же осекся, испугавшись того, как легко слова вылетели у него изо рта.

Баба Лара ахнула и выронила тарелку. Она со звоном ударилась о деревянный пол, но не разбилась, а покатилась, продолжая гулко звенеть, пока не ударилась о стену и, прокрутившись вокруг своей оси с десяток раз, не остановилась.

Дед Леша резко выпрямился, наклонившись к столу, пальцы его сжимали край столешницы. Он не сводил глаз с Алекса и ничего не говорил. Тогда мальчик продолжил:

– Мы пришли, потому что Лиса сказала нам, что у вас было что-то похожее в детстве. Мы пришли узнать точно. Мы хотели понять, откуда взялись эти другие родители, как давно они тут и что им надо. Теперь мы понимаем, что они тут уже давно. И что действительно запрещено рассказывать об этом своим родителям. Они вам сами сказали. Нам не говорили. Мы это выяснили… опытным путем. – На этих словах Алекс запнулся и осторожно посмотрел на Марка. Тот нещадно грыз ноготь и ни на кого не смотрел. Дед тоже перевел взгляд с Алекса на него.

– Опытным путем, значит, – медленно повторил он.

– Да, – очень тихо, почти шепотом, сказал Алекс.

Дед продолжал смотреть на Марка. Тот наконец не выдержал и поднял голову, посмотрев прямо в глаза деду Леше.

– Кто у тебя?.. – спросил тот.

– Мама… – тихо ответил Марк.

– Ох! – Дед шумно выдохнул, потом вскочил со стула и начал ходить по комнате, не находя себе места. Дети испуганно следили за ним. Им было страшно. С одной стороны, дед сказал, что другие родители запретили говорить только своим маме и папе. С другой стороны, они не могли быть уверены, что Алекс не подверг только что стариков смертельной опасности, рассказав им о том, что другие родители приходят теперь к ним. Оставалось только надеяться, что эта угроза не распространяется на тех, кто и сам когда-то с ними встречался.

Наконец, дед сел обратно за стол. Сложил руки перед собой, серьезно оглядел ребят. Оглянулся на жену, которая тихо сидела на стуле в сторонке и молча наблюдала за происходящим, не зная, что и сказать. Потом снова повернулся к ребятам.

– Значит, теперь они к вам приходят. А я было думал, что они пропали насовсем. Ведь, когда я из армии пришел, больше их не было. Да и ребята, кто в деревне остался, тоже ничего такого не рассказывали. Большая часть уехала, конечно, кто куда, но из оставшихся никто о таком не говорил. Конечно, мы выросли уже. Стало даже казаться иногда, что мы вообще это