Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

у друга, как наши дела. Позже я начал готовиться к выпуску, к вступительным экзаменам и переезду, и времени вообще не оставалось на общение. Так мы перестали общаться, договорившись о том, что когда я обустроюсь, то он сможет приехать ко мне в гости, если у него получится, – закончил парень, но добавил в конце: – Но мы так и не увиделись, – с долей сожаления произнес тот, – возможно, это и к лучшему, – наконец закончил с заметным напряжением в лице.

– Почему это к лучшему, Джон? – поинтересовался офицер.

Напряжение с лица Джона спало.

– Ну, вы знаете, просто. Просто к лучшему. Так бывает, что в какой-то период времени ты общаешься с человеком, а в какой-то – ты больше не нуждаешься в этом общении. Становишься самостоятельным, что ли, – рассуждал Джон. – Да и, вы понимаете, я знал Питера как нерешительного человека, такого… м-м-м… скажем, рассеянного, что ли, поэтому вряд ли бы он приехал, если бы я его пригласил. А почему вы это все спрашиваете? – абстрагировавшись от полета своих рассуждений, спросил Джон.

– Нам просто стало известно, что в приюте у тебя был друг по переписке, и я интересуюсь для статьи, возможно ли продолжение таких связей после выпуска. Это тоже относится и характеризует то, как ты адаптируешься, – с легкой улыбкой, убедительно дал пояснения Бебель.

– Да, я понял, – кивнул Джон.

– Правильно я понимаю, что на данный момент никакой связи с Питером Нойманном ты не поддерживаешь? И в принципе такой возможности уже нет? – уточнил Бебель.

– Да, все верно. Понятия не имею, где он сейчас, что с ним. Возможно, что он до сих пор находится на лечении, или уже нет, я не знаю, – немного с сожалением в голосе ответил Джон.

– А имя Эван Кениг знакомо вам? – продолжал Бебель.

Было видно небольшое волнение, сковавшее молодого человека.

– В чем дело, Джон? – обратил внимание на изменения в лице парня офицер.

– Нет, нет, все в порядке… просто пытаюсь вспомнить, но что-то не припоминаю… я теоретически должен знать человека с этим именем из интерната, института или откуда? – уточнил растерянный парень.

– В целом, знаете ли вы человека по имени Эван Кениг? – ответил Бебель.

– Нет, – ответил интервьюируемый, подтвердив свои слова качанием головы.

– Мне кажется, вы должны подумать получше, Джон. – журналист въедливо посмотрел в глаза молодого человека.

– Я же вам сказал, не знаю, – повторил с едва заметной ухмылкой оппонент.

– Джон, про семью Кенигов в этой стране и далеко за ее пределами знает каждый, – вмешался в диалог притихший до этого Швирш. – Падшая женщина из Амстердама, выскочившая замуж за приличного немца и родившая ему ребенка, который вскоре стал настоящим ангелом смерти, так его иногда называли в прессе, которого находили то перепачканного в крови убитой матери, то сидящего перед повешенным отцом, ему тогда было всего девять лет, – с досадой поведал Швирш историю, пересказанную всеми миллионы раз, и, обращаясь к Джону с истинным удивлением на лице, подметил: – И вы слышите эту историю впервые и остаетесь таким спокойным, Джон? Вас даже не удивляет это? – толстокожего в прямом и переносном смысле по роду деятельности офицера проняло хладнокровие, с которым парень продолжал на него внимательно смотреть.

Бебель прервал эмоциональное негодование Швирша и своим голосом привлек на себя внимание Джона, тот повернул к нему голову, показав Швиршу свой профиль, острый нос, подбородок и шею, которая заметно покрылась багровыми пятнами. – А сколько вам было лет в то время, когда случилась эта трагедия?

– Какой это был год, герр? – уточнил Джон, ничуть не изменившимся в тоне голосом.

– «Не проведешь», – пронеслось в голове у журналиста, а вслух он сказал: – Двенадцать лет назад, Джон.

– М-м-м, мне было девять, – спокойно ответил Джон, немного подумав вначале.

Бебель привстал из-за стула и, подав корпус к столу, в наклоне потянулся за папкой, которая все время лежала перед Швиршем. Притянув ее к себе, снова сел на место, принявшись перебирать лежавшие внутри нее листы.

– Столько же, сколько и Эвану в то время… Das sind nur kleine Fische, – воскликнул с ощутимым облегчением в голосе, снова вмешавшись, Швирш, – проблема с маленькую рыбку, вы просто были совсем дитем, чтобы знать эту трагичную историю.

Джон слегка показал улыбку, его позабавило, что офицер полиции в этом всем не видит проблем.

Бебель заметил, как тот довольствуется.

– Посмотрите, Джон, – Бебель сидел на небольшом расстоянии от Джона, но лист бумаги, брошенный Бебелем на стол, скользнул так, что чуть не слетел с него. – Вторая часть письма вашей няни Ренаты Бригетти.

Джон бегло начал водить глазами по строчкам.

– Мы начали вести с ней переписку, – продолжил Франц. – Рената тоскует, просила сообщить о вас и сама немного поделилась. Она так привязана к вашей персоне, что я чуть не подумал, словно она вовсе не няня вам, но выяснилось, что женщина просто знала вашу мать и хранила ее главную тайну. Тайну вашего рождения, – Бебель пристально смотрел на Джона, ожидая хотя бы какой-то реакции, но тот был скуп. – Чтобы скрыть появление нежеланного ребенка в семье и вообще вашу причастность к роду Рихтеров, год вашего рождения был изменен, и двенадцать лет назад вам было десять.

Джон расхохотался.

– Вы сейчас серьезно, детектив? – обратился он к Бебелю, уставившемуся на него. – Мне кажется, вы слишком серьезно ведете свое исследование по вопросу адаптации. Я сам могу много рассказать про Ренату Бригетти. Ей за семьдесят, когда я выпускался, она незадолго тяжело переболела менингитом, после чего ее воспаленный мозг был охвачен безумием, она твердила на каждом шагу, что, пока болела, вспомнила всю свою жизнь, начиная с двух лет, и хочет писать различного рода истории… – он помедлил, осмотрелся и вальяжно закинул одну ногу на другую и продолжил: – Выдумщица, фантазерка, одинокая женщина, желающая привлечь к себе внимание и завести друга по переписке, она расскажет вам еще не только это. Напишите ей обязательно, Бебель.

– Я не детектив, я журналист… – Бебель хотел продолжить, но молодой человек его прервал и обратился к Швиршу:

– Офицер, у вас лично есть ко мне какие-то вопросы? А то господин журналист сейчас пытается нарушить тот хрупкий мир, выстроенный мною в ходе адаптации после непростого детства в приюте. Извините, Франц, – он посмотрел на журналиста, и за улыбкой молодого человека уверенность в нежелании больше говорить ничуть не скрылась, но и агрессивным или рассерженным он не выглядел.

– Что ж, – посмотрел на Бебеля Швирш, – если у вас больше не осталось вопросов к Джону, то я думаю, что я мог бы проводить герра Рихтера.

– Да, вопросов