Прерванный рейс - Леонид Михайлович Медведовский

— Скромничаешь, Глотов, а может, память подводит. Придется напомнить, — Чекур полистал лежащую перед ним справку. — Первая судимость была у тебя, Глотов, на заре туманной юности, в семьдесят первом. Получил ты тогда три года за взлом магазина и кражу горячительных напитков. Второй раз ты подзалетел на перепродаже ворованных автопокрышек. Срок, как рецидивисту, тебе назначили полной мерой — пять лет. Но и это тебя не образумило. По возвращении из колонии ты сколачиваешь компанию несовершеннолетних юнцов, которые грабят прохожих на улицах. Ты поумнел, стал творить преступления чужими руками, а львиную долю добытого — себе, за науку. Еще три года... И вот теперь докатился до покушения на убийство. Ну, говори, кто поручил убрать Светлану Тулину?

— Никто мне не поручал. Еще раз повторяю — хотел попугать и ничего больше.

— А Полубелову тоже собрался пугнуть? И что ж она — не испугалась? Пришлось пристукнуть?

Глотов устало вздохнул.

— Повторяю, начальник, «мокруху» мне не клей. В чем виноват — отвечу, а лишнего не возьму.

— Может быть, ты скажешь, что Полубелову вообще в глаза не видел? И никаких дел с ней не вел?

— Почему? Знаю Полубелову и на квартире у нее бывал, она меня просила кое-что продать. Но не убивал я ее, не убивал! Скрывать не стану: были средь наших толки — мол, Верка хочет завязать, как бы не заложила. Но дальше разговоров дело не шло. Я понимаю, вам кого-то надо посадить за убийство, в этом смысле я — самая подходящая кандидатура. А только повторяю — не убивал я ее.

Чекур восхищенно покрутил головой.

— Дима, а ведь убедительно излагает. Цицерон! Плевако! Ладно, Глотов, прекратим этот никчемный разговор, будем добывать факты. Поедем к тебе с обыском. Не возражаешь?..

Обыск в присутствии понятых проводил сам Чекур. Отыскали кое-что криминальное, относящееся к бурной деятельности Глотова на торгово-валютной ниве, но никаких улик, доказывающих причастность его к убийству, найдено не было. Соседка Глотова по квартире стояла в коридоре и с ненасытным интересом наблюдала за действиями работников милиции. Чекур уже шел к выходу, но внезапно остановился перед старой детской коляской, сиротливо притулившейся в углу.

— Чья коляска?

— Моя, — ответила соседка.

— Есть там что-нибудь?

— Так, тряпье всякое...

— Проверим!

Чекур резкими движениями стал выбрасывать ветхие детские вещи. И вдруг, когда коляска уже опустела, он нащупал под обшивкой какой-то пакет.

— Понятые, внимание!

Чекур вытащил сверток, развернул. Там оказались две женские кофточки того же фасона и рисунка, что был изъят у продавщицы Ряузовой.

— Ваши вещи? — спросил Чекур у соседки.

— Что вы, откуда? Таких у меня сроду не бывало...

Чекур подошел к Глотову.

— Ну, что, парень, будем сознаваться? У Полубеловой из квартиры пропало восемь таких кофточек. Одна продана Ряузовой, две мы только что нашли. Где остальные?

Глотов был ошеломлен и раздавлен находкой, казалось, он совсем потерял способность соображать.

— Я не виноват! Мне подкинули! Впервые вижу! — твердил он растерянно.

— Кому ты хочешь мозги запудрить? — рассердился Чекур. — Ты требовал доказательств — вот тебе доказательство. Мало — найдем еще! Хватит темнить, Глотов! Ты проиграл, имей мужество сознаться.

Однако Брюнет упорно стоял на своем — Полубелову не убивал, откуда кофточки — не знает...

Показали Глотова Ряузовой — не тот ли? «Нет, не тот». Впрочем, Ряузовой предъявили уже с десяток мужчин, похожих по тем приметам, которые она назвала. Всех Клавдия Матвеевна отвергла, всех до единого...

— Послушай, Дима, — сказал Чекур задумчиво, — а тебе не кажется, что Ряузова привирает? Мне думается, она намеренно скрывает человека, который продал ей кофточку. Выпиши повестку, я с ней завтра сам потолкую.

31

На следующее утро, после оперативки, Чекур попросил меня остаться.

— Что ты, Дима, обо всем об этом думаешь? — спросил он, глядя в сторону.

Не часто Чекур снисходил до испрашивания мнения подчиненных, поэтому я старался держаться как можно скромней и незаметней, чтоб не слишком ранить его самолюбие.

— Я наблюдал за Глотовым во время обыска — эти кофточки были для него полнейшей неожиданностью, он был по-настоящему потрясен.

— На глаз свой, Дима, не рассчитывай: такие артисты попадаются — хоть в МХАТ, хоть в Малый. У меня другие соображения: слишком он опытный ворюга, чтоб вот так, почти на виду держать похищенное.

И тогда я рассказал начальнику о подозрениях Сушко. Чекур отнесся к версии следователя очень серьезно. Особенно его заинтересовала анонимка.

— Что ж ты молчал, чертушка? «Доказательства в квартире, а детей у него нет...» Это же прямое указание на коляску, где мы нашли кофточки. Только анонимщик знал их местонахождение, он и подбросил... Вот что, Дима, шпарь немедленно в пароходство, пусть покажут анонимку на Царенка. И если она сделана таким же способом...

Да, анонимное письмо, предъявленное мне в отделе кадров пароходства, тоже было написано прописными буквами. Неизвестный ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ сообщал, что «МЕХАНИК ЦАРЕНОК НЕРОВНО ДЫШИТ НА КАМБУЗНИЦУ ТУЛИНУ ЧЕМ РАЗЛАГАЕТ ЗДОРОВЫЙ МОРЯЦКИЙ КОЛЛЕКТИВ».

— Мы это письмо проверяли — не подтвердилось, — пояснял инспектор ОК Маркин, коренастый, средних лет мужчина с толстыми, мясистыми губами. — Но знаете, дыма без огня не бывает, одно полено не горит. Возможно, до интима у них и не дошло, но взаимные симпатии они друг к другу питали. Тем более, скажу вам как мужчина мужчине, эта Светланочка очень аппетитна, очень... Так что мы на всякий случай их разъединили, услали ее в другой экипаж.

— А кто, по-вашему, мог написать такое письмо?

Маркин развел черными сатиновыми нарукавниками.

— Мы долго доискивались, но так ничего и не узнали. Догадки кое-какие были, но, не подтвержденные фактами, они могут только оскорбить человека, не так ли?..

— Кто был поваром в то время?

— Шорникова Людмила Юрьевна. — Маркин быстро глянул на меня и снова уткнулся в бумаги. — Среди прочих возможных авторов называлась и она, но доказательств — никаких. Скорей наоборот. Они считаются по сей день подругами, ходят друг к другу в гости... Нет, нет, маловероятно. К тому же Шорникова была вполне довольна Тулиной как работницей. Нет, причин для удара исподтишка у нее не было.

— А зависть?

— Зависть? — рука Маркина, автоматически что-то писавшая, застыла на полуслове. — Какая же, простите, может быть зависть повара к камбузнице, вышестоящего к нижестоящему?

— А женщина женщине разве не может