Наша погибель - Эбигейл Дин

– Но мы можем выпить еще, – предложила Изабель.

– Да, это мы можем, – согласился Эдвард.

Она взяла его под локоть, и они вместе вышли на холод. Во дворе отеля швейцар помогал какому-то семейству управиться с дюжиной чемоданов. Эдвард сам с церемонным поклоном открыл дверь, а Изабель отсалютовала ему, проходя внутрь. В холле их ждала Эми.

Изабель

Май – ноябрь 2001 года

Вот что я помню об оставшейся части года.

Я помню, где Эдвард отыскивал меня по ночам. В какой-то момент мое тело само находило дорогу из теплой постели к тому месту на ковре, где я была тогда с тобой, Найджел. Я лежала там без движения в странном полусне, пока Эдвард не поднимал меня с пола и не уносил обратно на кровать. Со временем я стала предусмотрительно надевать перед сном теплую одежду: термобелье и спортивные штаны. Каждый вечер, как только небо начинало темнеть, меня охватывал страх. Наступил сентябрь, а за ним октябрь, и теперь страх приходил ко мне все раньше и раньше.

Я помню, как долго бездельничала. А когда все-таки вернулась в офис, то по дороге на работу, стоя в своем элегантном костюме в вагоне метро рядом с Эдвардом, чувствовала себя так, будто участвую в какой-то игре, которую очень любила ребенком, а теперь выросла и потеряла к ней интерес. У меня не было сил даже на то, чтобы следить за словами собеседника. Когда клиент сообщал мне, что мои предложения не соответствуют ключевой цели – инновационному подходу к сетевой рекламе, то на вопрос: «Вы хотя бы прочли сопроводительное письмо?» – я равнодушно отвечала: «Видимо, нет». Я подолгу просиживала на стульчаке в офисном туалете, уставившись на серую дверь кабинки с пластиковым крючком на ней, и раза два за день снимала с запястья резинку для волос и пыталась накинуть ее на крючок: так в игре бросают кольца на палку.

Я помню вид из окна спальни на наш маленький садик, менявшийся в зависимости от времени года. Лежа в постели, я наблюдала, как движутся силуэты людей за окнами домов напротив, и мне нравились те обычные, простые дела, которыми они занимались: одевались и раздевались, сушили волосы и наводили макияж – все то, что порой казалось для меня недоступным.

Я помню странности в нашем доме. Как-то раз субботним утром я сняла в спальне со стены фотографию в рамке и отнесла ее мужу, стоявшему у плиты, на которой кипятился чайник. Эдвард надвинул на голову капюшон, пряча лицо.

– Откуда она взялась? – поинтересовалась я. – Это ты ее выбрал?

Фотография была совершенно безобидной: вид на вересковые пустоши Дербишира с белой хижиной, к которой мы ходили однажды летом.

– Изабель, она висит там уже не первый год, – сказал Эдвард.

– На этом самом месте?

– Ну да.

– Мне она не нравится, – заявила я.

И тут началось. Я выбросила одежду, которую раньше любила, заменила разносортную фаянсовую посуду на набор одинаковых чашек и блюдец, покрасила спальню в ужасный цвет мертвого лосося и поставила решетку на камин.

– Изгоняешь дьявола? – спросил Эдвард.

На самом деле это было бы здорово. Но изгнать тебя, Найджел, никак не получалось. Ты изменил дорогу, по которой я возвращалась домой в пятницу вечером. Изменил вкус вина, сюжет романа, уверенность в руках Эдварда.

Только не думай, будто я осталась одна. Не осталась, в том смысле, что какие-то люди постоянно добивались встречи со мной. Я никогда не проводила воскресенье в одиночестве, если сама этого не хотела. Некоторые из гостей были милы и заботливы, другие грубы и напористы. По их вопросам я с легкостью понимала, что они хотят услышать не обо мне, а о тебе. Что ты говорил мне в эти долгие часы? Что я отвечала?

Видела ли я твое лицо?

Нет, я не осталась без друзей, но была совершенно одинокой. Мне казалось, будто мы с Эдвардом живем в маленькой тюрьме и, хотя днем нам разрешено проводить время как обычным гражданам, на ночь мы обязаны возвращаться в камеру. Даже в самые приятные минуты, а они все-таки случались: каждую субботу приезжал Фредди с бутылкой вина, украденной из своего магазина, или в то ноябрьское воскресенье, когда пошел снег и мы с Эдвардом смотрели в окно, закутавшись в одеяла, – я всегда чувствовала, что радость эта мимолетна, словно бы взята напрокат. Скоро дверь за нами снова закроется.

Об Эдварде я помню не много, потому что его здесь, считай, и не было. Он то уезжал за город. То улетал в Сингапур или, может быть, в Джакарту, слушать, как люди спорят о добыче нефти. И хотя возвращался он помятый, с потускневшими глазами, но все же повеселевший, больше разговаривал, реже исчезал, раздувал щеки от чужих похвал.

– Мы вполне можем улететь туда, – говорил он о Нью-Йорке или Буэнос-Айресе, городах, которые я когда-то, наверное, любила. – Мы можем в любой момент свалить отсюда на хрен.

Как будто мы были бы там сумасбродными беглецами, а не эмигрантами из среднего класса, охотящимися за деловыми связями. И я вежливо кивала в ответ, продолжая воображаемый спор.

– Эдвард, погляди на меня, – отвечала я. – Пока тебя не было, я вообще не выходила из этой комнаты.

Я помню, что вечное отсутствие мужа помогало мне лгать. Кто мог знать, была ли я на работе, или посещала сеансы психологической поддержки, организованные Эттой, или просто сидела в пабе с Элисон, отмечая ее повышение? А Эдвард и не хотел спрашивать. Я понимала, что мои странности причиняют ему боль. Он хотел верить, что я жива и здорова. Честно говоря, Найджел, в этом было что-то от комедии. Жестокой, но все-таки комедии. Он заходил в дверь и заставал меня перед телевизором за просмотром десятичасового выпуска новостей (а я всегда ждала новостей о тебе) в той же самой измятой, нестираной пижаме, в точно той же позе, в которой видел меня, уходя утром, и вслед за этим задавал самые фантастические вопросы: «Как дела на работе?», «Как прошла презентация, о которой ты говорила?», «Что ты хочешь на ужин?». А я смотрела на мужа, стоявшего у плиты, и пыталась взглядом просверлить ему череп, чтобы вложить в его мозг единственный вопрос, на который я бы хотела ответить: «С тобой все в порядке, Изабель, с тобой все в порядке?»

Однажды вечером в ноябре я лежала в кровати, со всех сторон окруженная светом: от ночной лампы на столике, от люстры с абажуром, от оранжевых уличных