Последняя жертва озера грешников - Марина Владимировна Болдова

Если бы не те упыри, которые Ляну приволокли, был бы Алексей уже в Армении. «Арсен, не дождавшись вчера вечером звонка, наверняка решил, что я передумал. Хотя мог позвонить сам, номер у него есть. Кто ему ответил? Фиг знает! Тот, кто телефон взял — один из упырей. Или тот, кто стоит над ними. Надеюсь, Арсен ничего обо мне сгоряча не ляпнул на эмоциях! Впрочем, как ни крути, я у этих бандюков на крючке. Не удастся завтра утром слинять, сдохну здесь. Эти, уверен, сюда больше не сунутся. Нетрудно догадаться, что у них за бизнес — квартиры у маргиналов отжимают, а их самих — в лес. Только в эту схему Ляна никак не вписывается. Тут что-то другое, скорее — личная вражда. Кто-то конкретно до нее докопался. Если подыхать здесь оставили, значит, мешала сильно. Или тут месть либо ненависть. Ей никак нельзя сейчас в город! Сама говорила, что близких не осталось никого. Хорошо, если пойдет сразу в полицию. А если сама начнет разбираться? Добьют. Если так хорошо отлажен бизнес с квартирами, значит, крышует кто-то власть имущий. Сейчас они, конечно, затихнут. Пока не найдут меня и Ляну. Я-то еще могу и успеть уехать из страны, а она? А она остается одна. Со всеми проблемами. Ну, и какой я после этого мужик?» — ему вдруг стало страшно за Ляну. За женщину, которую и знал-то несколько часов, а теперь казалось, что годы. «И не ври себе, Леха, никуда ты не уедешь. План меняется. Главное — утром добраться до телефона. А звонить ты будешь не Арсену, а Шульге. Она поможет. А уже потом сдашься в полицию», — решил он.

Ульяне Демидовне Шульге было семьдесят шесть, и она была его ангелом-хранителем. Если бы не ее вмешательство, попал бы Леха после гибели родителей в детский дом, а не под опеку к старой бабуле. Слишком старой с точки зрения закона. Именно Шульга на комиссии произнесла речь, после которой не смогла сдержать слез даже присутствующая инспектор по делам несовершеннолетних.

Бабуля сотни раз пересказывала Лехе то, что говорила Шульга на заседании комиссии. И добавляла, что б молился за Ульяну весь свой век. Он молился, но по-своему. Каждый вечер, укладываясь спать, просил, чтобы долго жили бабуля и тетя Шульга. И дед, который, пусть, и не родной — одинокий сосед, чуть моложе бабули, давно уж вдовец. Потому что без них ему, тщедушному мальку, самому не выжить. Не виноват он, что родился таким низкорослым и тощим, что на уроке физкультуры приходилось стоять в строю последним.

Не жаловался, но однажды Шульга заметила заплывший глаз — в мальчишеских драках побеждать не удавалось. Вызвала к себе в директорский кабинет, расспрашивать не стала, а положила перед ним бумажку с адресом. «Давай, Алексей, топай к Акимову. Заниматься будешь каждый день у него дома. Хорошо пойдет, окрепнешь — возьмет в секцию. И не позорь меня, старайся. Договорились?» — строго спросила она.

Он тогда молча кивнул, замирая от счастья — в секцию самбо к Акимову мечтал попасть каждый пацан Жуковки.

На другой конец деревни он не шел, мчался. «Не евши!» — кричала бабуля вслед, а он даже не оборачивался: кинул школьный рюкзак в сенях и бежать.

Окреп за год, Шульга одобрительно улыбалась, кажется, доволен был и сам Акимов. Но в секцию брать не торопился. Прошел еще год, потом лето перед пятым классом, которое он провел в пионерском лагере на Азовском море. Вернулся Леха только к сентябрю. И как мешком по голове новость — похоронили тренера, утонул в озере грешников. И никто не знает, с чего мужика вдруг понесло на лодке кататься? Или сам решил уйти из жизни?

До сих пор эта смерть — загадка.

В школе с Лехой больше никто не рисковал драться. Даже те, кто занимался в секции. Потому что знали, что Акимов тренировал его лично, а значит — выделял среди всех.

«Сам не стань обидчиком, Алексей. Сила мужчины — в снисходительности к слабым. И в щедрости к обездоленным. И не забывай ту, что тебя вырастила», — сказала ему Шульга, вручая аттестат зрелости. Он хотел сразу в институт, но бабуля слегла. И хотя дед обещал, что присмотрит за ней, Алексей уехать в город не смог. «Правильно ты поступил, по-мужски, — одобрила Шульга. — А чтобы зря год не прошел, поступай в наше училище на автомеханика. Заодно права получишь. А подработку я тебе в школе найду, ты парень рукастый, дед Иван, знаю, понатаскал», — добавила она.

И опять он послушался Шульгу. Он уже не «молился», но часто благодарил Бога за то, что дал ему такую мудрую опору в жизни, даже три опоры — любящую бабулю, житейски умного деда и Ульяну Демидовну Шульгу — земного ангела-хранителя.

Бабуля не прожила и года, за ней ровно на сороковой день последовал и дед Иван. «Любил я бабулю твою всю жизнь… Аннушку, голубу мою. Да строга она была, верна Андрею, деду твоему, погибшему на войне. Все, ухожу к ним, Леха. Живи и люби, самое главное для человека любовь-то. Без нее ты вроде как и не живешь», — попрощался с ним дед Иван.

Алексей тогда впервые растерялся. Один за другим! Как ему-то жить теперь? Осиротел совсем.

К водке потянулся, сутки пил, не ел, в промежутках между выпитыми стаканами забывался в зыбком сне.

А очнулся как-то раз — сидит у кровати на стуле Шульга. Прямая спина, руки на коленях. Лицо — застывшая маска. Сначала подумал — пригрезилось. Но руку протянул, дотронулся до ее руки — теплая, живая. «Поднимайся, Алексей, умойся, поговорим. Не ожидала я, что так раскиснешь», — приказала она. Он молча повиновался.

Умылся в бане, снегом талым лицо обтер, вернулся в дом. Шульга в бабулином фартуке у плиты стоит, что-то помешивает. Леха потянул носом — запах разогретого гуляша. «Повар из меня до сих пор никудышный, так что, ешь позавчерашнее. Я говорить буду, а ты ешь!» — поставила она перед ним сковороду. «Ты, Леша, сейчас себя жалеешь, горе у тебя. Одиночество свое баюкаешь, забыться пытаешься. Да, осиротеть во второй раз тяжело. Когда родители погибли, тебе девять было, так? Ты и не плакал на похоронах, помню, ни слезинки не уронил. За бабушку держался. В буквальном смысле — вцепился