Последняя жертва озера грешников - Марина Владимировна Болдова

в рукав ее пальто. А она крепилась из последних сил только потому, что о тебе в этот момент думала: как ты без нее? Так всю жизнь и прикидывала: вот, мол, станет посильнее, можно и помирать, потом — вот уж школу окончит, тогда уж… так и дотянула до твоего совершеннолетия. Со своим изношенным горькими потерями сердцем, больной спиной, слабостью в коленях. И ноющей памятью о самых дорогих, кого потеряла: двух братьев и мужа Отечественная забрала, сына с невесткой — дорога. Ты остался — свет в окошке, ради тебя и жила», — задела она его за живое. — «Теперь и мне жить… с памятью? Так ради кого?» — со злостью бросил Леха. — «О, как ты себя-то любишь, Лешенька! Ты думаешь, пришел в этот мир, чтобы тебя все любили? А если ушли те, кто любит, так и плевать на нее, на такую жизнь? Эгоист!» — стукнула она ладонью по столу. — «Вам легко говорить, у вас муж, дочь, внуки. Семья!» — махнул он рукой. — «Легко, говоришь… Знаешь, почему я за тебя горой встала на комиссии? Потому что сама выросла в детском доме. Вот такая же, как ты была — дрищ ростом в метр. Ветром шатало. В школу шла — то ли я портфель несла, то ли он меня. Первый класс, первый урок. А со следующего меня к директору учительница отвела. Захожу — там женщина на стуле сидит: серый костюм с белым кружевным воротничком, шляпка на голове, туфли на ногах блестящие, лаковые. На них и уставилась — красота! Пятьдесят шестой год, село под Харьковом, беднота кругом. А тут такая дама! Не сразу услышала, что мне директриса говорит. А учительница моя, молоденькая совсем, плачет и по голове гладит. «Сирота ты теперь, Уля, родителей больше нет, будешь жить в доме, где много таких ребят, как ты», — дошло, наконец, до меня то, что говорили. Я не понимала, как так — нет? Они в город уехали. Меня в школу привели, а сами на попутке в Харьков… Оказалось, убили их обоих. Шофер грузовика и убил. Сразу поймали его.

Тогда из Харьковской области отправили меня в детский дом сюда, на Волгу.

Потом был суд, но я узнала подробности только в тот день, когда выпускалась из детского дома. Убил родителей бывший бандеровец Богдан Севрук. Это было не ограбление, а месть. Месть прислужника гитлеровцев, на которого органам НКВД после войны указал отец.

Я знала, что до Отечественной родители жили во Львове, работали в больнице: отец — хирург, мама — операционная сестра. Но после войны они почему-то переехали в село. Я родилась в сорок девятом уже там, под Харьковом.

Они часто рассказывали о войне. Тогда вообще много говорили об этом, жива была память об оккупации, зверствах фашистов и особенно украинских националистов. Немцы захватили город в первые же дни войны. Мама говорила, что всех врачей больницы оставили в живых, чтобы лечили их раненых. Но в конце июня начались еврейские погромы, половину докторов расстреляли. Одного из коллег родителям удавалось прятать в подвале своего дома вплоть до освобождения Львова. Это был огромный риск! Еще и потому, что соседом по дому был этот самый Богдан Севрук, член ОУН, участник погромов, идейный убийца. Мама считала, что спасало их с отцом то, что ночевать домой бандеровец приходил редко, напивался до беспамятства и заваливался спать.

Оккупацию родители пережили, хотя отец еще и воровал лекарства у немцев и передавал партизанам. Когда Львов освободили, многие бандеровцы разбежались по окрестным лесам. Севрук сбежать не успел, его сдал отец. Севрук был арестован, осужден на двадцать пять лет лагерей и отправлен в Сибирь.

Я, Алексей, советский человек, член компартии, но до сих пор не могу понять, как случилось, что всех этих нелюдей — полицаев, власовцев, бандеровцев и так называемых лесных братьев могла простить советская власть? Как Хрущеву, бывшему тогда, в пятидесятых годах, первым секретарем ЦК КПСС, удалось пробить этот преступный указ? Указ об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной Войны. Указ, который снял с бандитов судимость и практически уравнял в правах с их жертвами! Только за два года после выхода указа вернулись на Украину десятки тысяч предателей и убийц. Они сумели «вписаться» в мирную жизнь, стали работать. Но я уверена, большинство из них продолжали ненавидеть все «москальское». Да и сейчас ненавидят — ездила я на родину родителей во Львов, насмотрелась, наслушалась…

Богдан Севрук после амнистии устроился водителем в соседнее с нашим село. На суде утверждал, что на дороге его с моими родителями свел случай. Мстить не собирался, но, увидев отца, совладать с собой не смог: знал, что сдал его органам НКВД именно он. В кабине грузовика Севрук возил обрез. Из него и застрелил маму и папу. Была бы я с ними, и меня не пожалел бы, так сильна была его ненависть. Я осталась сиротой.

В семидесятых ездила я, Леша, в Харьков. Так что все подробности дела узнала непосредственно от следователя, который вел дело. Я в случайности не верю, Алексей. Севрука расстреляли, но ему и так оставалось недолго жить — в сибирском лагере он заболел туберкулезом. Так что, терять ему было нечего. Он искал отца и нашел. И отомстил.

Да, у меня семья, но после детского дома я осталась одна. Веришь, вышла за ворота и едва сдержалась, чтобы не вернуться обратно, так было страшно. Но и в детдоме было страшно, я попала не в самый благополучный…

Комнату мне выделили в коммуналке, где одним из соседей оказался только что освободившийся уголовник. Во второй комнате жили пропойцы, муж и жена. Еще в одной — глухая и почти слепая старуха. Вот именно ей я и обязана тем, что стала личностью. Она — мой ангел-хранитель. Вдова расстрелянного «врага» народа, командира Красной Армии Евгения Александровна Ростовцева. Именно у нее я училась не просто жить, а выживать. С пропойцами и уголовником по соседству и с тяжелой работой на заводском конвейере. Ростовцева убедила меня, что необходимо получить высшее образование, я поступила в педагогический. Училась по вечерам, спала по три часа в сутки. Но самое главное, чему я у нее научилась — вниманию и милосердию к людям. «Не жалей, а сочувствуй. Не давай в долг, а помоги заработать. Не поучай, а делись тем, что знаешь и умеешь». — Эти истины я постигала на практике. Да, грубовата была тетя Женя, прямолинейна. Могла словом припечатать так,