Позывной "Лисица": Ноябрь 1941-го - Ксения Чернова

веснушки возле носа и тонкая коса под шапкой всё ещё выдавали двадцать один год. Изменился взгляд. Раньше Надя сначала реагировала и только потом думала. Теперь между событием и движением появилось короткое пространство, в котором она успевала увидеть, сосчитать и решить. Иногда этого пространства хватало, чтобы не выстрелить по манекену. Иногда — чтобы заметить исправление на кальке, которое не увидели взрослые мужчины, часами работавшие с документами.

— Савельев сказал, ты должна выглядеть разочарованной во мне, — напомнила Александра.

— Я разочарована.

— Отлично.

— Не из-за кальки.

— Уже хуже.

Надя подняла взгляд.

— Из-за того, что ты спросила Громова, верит ли он. Ты ведь сама постоянно говоришь, что доказательства важнее чувств.

— Иногда люди плохо выполняют собственные советы.

— Он потребовал проверить документ.

— Знаю.

— И не позволил Дроздову сразу обвинить меня как сообщницу.

— Тоже знаю.

— Тогда почему злишься?

Александра прислонилась затылком к кирпичной стене и сразу поморщилась. Рана почти зажила, но твёрдая поверхность напомнила о ней.

— Потому что мне хотелось, чтобы хотя бы один человек сказал: это не она.

— Без проверки?

— Да.

Надя удивилась.

— Это было бы глупо.

— Я не утверждала, что желание разумное.

Девушка некоторое время молчала, затем сказала:

— Старшина Буров верил людям до последнего. Из-за этого отец называл его хорошим человеком, а мать — дурнем.

— Они оба могли быть правы.

— Громов не такой.

— Нет.

— И ты не такая.

Александра посмотрела на собственные руки. Молодые пальцы Лидии лежали на коленях, покрытые мелкими царапинами и следами оружейного масла. Чужие руки уже стали привычнее собственного имени. Они держали винтовку, останавливали кровь, касались лица мёртвой Екатерины и сжимали край стола при голосе Дроздова. Тело помнило больше, чем могло объяснить, но меньше, чем требовалось для доказательства.

За дверью послышались шаги. Караульный негромко спросил пароль. Ответ прозвучал голосом Савельева.

Замок повернулся.

Оперуполномоченный вошёл вместе с Громовым. Капитан был без шинели, но с ремнём и кобурой. Левое плечо он продолжал беречь, хотя повязка скрывалась под гимнастёркой. Савельев держал папку и выглядел так, будто за последние сутки не спал вовсе.

— Крылова, можете идти, — сказал он.

Надя поднялась.

— Уже полночь?

— Почти.

Она посмотрела на Александру. Взгляд должен был выражать разочарование и злость. Получилась тревога.

— Завтра увидимся? — спросила девушка.

Савельев ответил раньше:

— Если потребуется дополнительный допрос.

Надя поняла намёк.

— Надеюсь, не потребуется, — произнесла она громче, чтобы караульные услышали. Затем повернулась к Александре и добавила с натянутой жёсткостью: — Я думала, ты правда пыталась найти предателя.

— Ошиблась, — ответила Александра.

— Да.

Девушка ушла. Шаги поднялись по лестнице.

Громов дождался, когда дверь снова закроют.

— Переигрывает, — сказал он.

— Савельев тоже предупреждал.

— Первый раз плохо врёт не только вам.

Александра посмотрела на капитана.

— Вы пришли обсудить её способности?

— Нет.

Савельев поставил папку на ящик.

— Проводим очную ставку.

— Сейчас?

— Сейчас.

— С кем?

— Сотрудниками оперативной канцелярии. Дроздовым, Бочаровым, Фединым и лейтенантом Орловым. Официальная причина — уточнение доступа к найденной у вас кальке и обстоятельств вашего разговора перед исчезновением.

Александра поднялась.

— Они думают, что меня утром отправят?

— Да.

— Тогда зачем очная ставка? Если вина доказана, можно просто оформить бумаги.

— Именно так должен рассуждать человек, уверенный в успехе. Мы объясним, что дивизионный Особый отдел потребовал устранить противоречия до этапирования.

Громов подошёл к двери.

— За перегородкой в комнате будет писарь. Я тоже.

— Почему скрываетесь?

— Чтобы участники не следили за моей реакцией и не подстраивали ответы. Савельев будет вести разговор. Вы — вспоминать.

— Что именно?

Савельев открыл папку. Внутри лежал план помещения, список вопросов и краткая запись улик, обнаруженных возле сторожки.

— Большая часть обстоятельств уже известна штабу. Выстрел в спину, следы ремня, повреждённый сапог. Мы намеренно повторим их при всех. Если кто-то отреагирует, это будет интересно, но не окончательно. Сведения могли разойтись через караульных, разведчиков и фельдшера.

— Тогда зачем?

— Люди ошибаются не только на неизвестном факте. Иногда выдают себя тем, как уточняют известный.

Александра прочла вопросы.

— Вы хотите, чтобы я провоцировала Дроздова.

— Хочу, чтобы вы рассказывали версию так, словно память возвращается. Без прямого обвинения.

— Если он поймёт?

— Он уже понимает, что вы опасны. Вопрос в том, насколько опасны.

Громов открыл дверь.

— Винтовку пока не получите.

— Я не спрашивала.

— Вы посмотрели на кобуру.

— Привычка.

— Плохая.

Савельев забрал папку.

— Ещё одно. Если Дроздов допустит ошибку, не реагируйте сразу. Продолжайте разговор. Мне нужно увидеть, как он попытается исправиться.

— А если попытается уйти?

— Дверь контролируется.

— Его люди?

— Мои.

Они поднялись из подвала.

Ночью штаб выглядел иначе. Днём коридоры были наполнены бегущими людьми, голосами и бумагами. Теперь большинство помещений освещали только лампы. Тени лежали в дверных проёмах, и каждый звук становился отдельным: скрип сапога, треск телефонной линии, кашель караульного. Где-то наверху дежурный командир негромко диктовал сводку. В оперативной комнате продолжали работать, потому что война не считала полночь причиной переносить приказы на утро.

Очную ставку подготовили в бывшем кабинете учителя. Стол поставили под лампой. Вдоль стены находились четыре стула. Половину комнаты отделили старой картой, натянутой между шкафом и печью. За ней оставалось узкое пространство, где могли стоять Громов и писарь.

Александру посадили лицом к двери. Савельев расположился сбоку, чтобы видеть одновременно её и каждого вошедшего. Караульный остался снаружи.

Первым пригласили Бочарова.

Писарь был худым мужчиной лет тридцати с красными веками и привычкой облизывать палец перед каждым листом. Войдя, он посмотрел на Александру с осторожной жалостью. Очевидно, считал дело законченным и не хотел оказаться последним человеком, которому предательница успеет наговорить неприятностей перед отправкой.

Савельев задавал вопросы спокойно. Когда Бочаров видел кальку в последний раз? Кто входил в комнату? Могла ли Ветрова получить доступ через связного? Знал ли писарь о тайнике в чехле винтовочных принадлежностей?

Бочаров отвечал подробно, путался во времени, поправлялся. Ничего подозрительного. Он слышал о выстреле Екатерине в спину от караульного, о ремне — от фельдшера, а про повреждённый сапог узнал только после обыска хозяйственной ямы.

Александра несколько раз намеренно говорила, что убийца находился в сторожке вместе с девушками. Бочаров нервно кивал и смотрел на Савельева, но ни одной детали не уточнил.

Следующим вошёл Федин. Молодой, плотный, с чернильным пятном на большом пальце. Именно при нём Надя передавала исправление времени и номера подразделения. Федин признал, что работал с найденной калькой два дня назад, затем положил её в оперативную папку. По его словам, после дневного оформления документ видел Дроздов и лейтенант Орлов.

— Ветрову возле канцелярии замечали? — спросил Савельев.

— Нет, товарищ младший лейтенант.

— Крылову?

Федин посмотрел на Александру.

— Она ходит везде. Связная.

— Передавала вам что-нибудь после