Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

со всех ног кинулась в прихожую отворять двери, думая, что это кто-нибудь «звонится». Ольга Романовна осталась очень недовольна и даже сконфужена таким «пассажем», тем более что ей пришлось оставить свою изящную позу и самой отправиться на кухню, чтобы распорядиться всем окончательно. Но все эти маленькие неприятности уладились благополучно; кофе, приготовлявшийся и наливавшийся с самыми «изящными и грациозными» приемами рук и вообще всех телодвижений, удался на славу: Вельтищев пил и расхваливал, но Ольга Романовна и сама чувствовала, что «ко-офэ» ее действительно превосходен.

– Ну, как дела? – спросила она между прочим Платона.

– Ах, Бога ради! – поморщился тот, схватившись за голову. – Забудемте на время про эти несносные дела! Я к вам приехал просто поболтать, забыться, рассеяться… Да и какие тут дела, когда такая женщина сама приготовляет вам такой кофе!.. Тут все дела вылетят из головы!.. Давайте лучше болтать о чем-нибудь более веселом!.. Дела же, как кажется, идут у меня пока прекрасно – и потому говорить о них нечего!

И они перевели разговор на темы более легкого свойства, которые оказались вполне подходящими. Ольга Романовна еще смолоду была великая охотница и мастерица вести с мужчинами пикантные и скабрезные разговоры, поэтому и теперь она с приятностью вспомнила свое былое искусство, призвав его к себе на помощь для развлечения Вельтищева. Болтая, она то и дело шаловливо выставляла на вид свою ногу, обутую в тонкий ажурный шелковый чулок и в красивую туфлю, словно бы нарочно с тем намерением, чтобы «он» обратил наконец на эту «ножку» свое благосклонное внимание. И «он» не замедлил в подходящую минуту удовлетворить затаенное желание старой грешницы.

– Снимите вашу туфлю! – неожиданно предложил Вельтищев.

– Зачем? – словно бы не понимая, вскинула она на него свои взоры.

– Я хочу полюбоваться на форму вашей ноги… Я уверен, что у вас – артистически созданная нога.

Она скромно и торопливо убрала ее под юбки.

– К чему же? – с шутливым укором заметил Платон Вельтищев.

– Так… так должно… у меня нога вовсе не красива.

– Если вы станете ее прятать, то поневоле заставите думать, будто это и в самом деле правда.

– Ах, какой вы плут! – томно прищурясь на него, покачала она головой. – Теперь я понимаю, каким способом вы заставляете покоряться вашим капризам слабых женщин!

– Моим капризам?.. Вовсе нет!.. Я только хотел полюбоваться на изящную ногу совершенно так же, как стал бы любоваться на ногу какой-нибудь античной статуи – не более!.. Но вы ее прячете, вы боитесь показать, стало быть, она у вас вовсе не так хороша, как я думал.

– Так смотрите же! – воскликнула она с капризно-своенравной наивностью девочки и, быстро сбросив туфлю, выставила ему напоказ свою ногу.

Вельтищев, для того чтобы с большим удобством любоваться этим «артистическим произведением природы», взял и поставил ее носок на свое колено.

– О, какой вы плут!.. Нет, но вы совсем… то есть совсем плут!.. Большой плут!.. – слабо сопротивляясь, причитала Ольга Романовна наивно-томным и ослабевающим голосом.

* * *

Экс-балерина после второго визита Вельтищева ясно убедилась, что у нее начинается интересная «игра в чувство», или иначе, что, «кажись, Бог счастье посылает». Поэтому она убедительно и дружески-нежно просила навещать ее почаще, по возможности каждый день – и утром, и вечером, когда угодно, потому что ей так приятно, так весело и прочее и прочее. Платон вторично подтвердил свое обещание и действительно почти каждый день стал навещать Ольгу Романовну.

Она поила его своим «ко-офэ», а он усердно поддерживал «интересную игру», которая – по пословице «чем дальше в лес, тем больше дров» – с каждым разом обогащала его какими-нибудь новыми шансами и сулила полную победу в самом недалеком будущем.

Вскоре к дорогому браслету у Ольги Романовны присоединились столь же дорогие брошь и серьги, которыми она осталась «очарована». Вельтищев нашел, что эти вещи были бы очень эффектны при черном бархатном платье; Ольга Романовна согласилась с этим мнением – и не далее как на другой же день француз-комми привез ей на полное платье самого дорогого лионского бархату.

К концу второй недели, прельщенная ухаживаниями и подарками, она убедилась, что могущество ее как женщины далеко еще не кончено, и незаметно влюбилась по уши в Платона Васильевича, – влюбилась со всем безобразием, на которое только может быть способна старая грешница, давно забытая всеми, но которой вдруг мелькнул светлый луч надежды, напомнившей ей былое могущество.

До этого времени она уже было постепенно приучила себя к мысли, что поприще ее кончено, что она становится старухой, хотя и держала при себе бессапожного старого поклонника, позволяя ему иногда навещать себя, но это было уже более в силу старой привычки и притом сопровождалось убеждением, что поклонник держится при ней только благодаря своему бессапожию – «а сама-то я все-таки старуха!..». Это было тайное, но жестокое, беспощадное сознание, с которым долго не могла примириться Ольга Романовна. И вдруг судьба посылает ей блестящего, богатого Вельтищева, который хоть и шутит, но, кажись, видимо увлекается ею. Старая грешница воспрянула духом. «Значит, не все еще для меня кончено! Значит, я в себе ошиблась! – подсказало ей гордо-самолюбивое чувство. – Я могу еще потягаться… даже с моею дочерью!»

Упоенное самолюбие ее отнюдь не допускало ни малейшего сомнения в том, что нет ли, мол, здесь со стороны Вельтищева какой-нибудь фальши, какой-нибудь особой, своекорыстной цели? Она была убеждена, что она – и только она одна – она сама во всех ее прелестях составляет цель и предмет искательств Платона. «О, я буду еще счастлива! Я люблю, я любима!» – говорила себе Ольга Романовна. Иногда внутренний голос подсказывал ей, что эта любовь, вероятно, будет уже последнею в ее жизни; но старая грешница не смущалась.

Лови, лови часы любви,

Пока огонь горит в крови! —

закатывая глазки и дергая вверх носом, выразительно напевала она себе в ответ на подсказыванье внутреннего голоса.

Она редко стала бывать у дочери и каждый раз сама напоминала Платону, чтобы тот как-нибудь не проговорился перед Людмилой об их интимных свиданиях. Особенно же когда приказчик из французского магазина доставил ей лионский бархат, то она, горячо благодаря Платона, умоляла его не говорить про этот подарок ее дочери.

– Уж я лучше сама ей скажу как-нибудь потом… скажу, что задешево купила по случаю!

Впрочем, он и сам стал бывать у Людмилы весьма редко, являясь каждый раз не иначе как по ее предварительному вызову, и строго продолжал выдерживать с нею сухо-покорную и холодную роль безусловного раба. В глубине души Людмиле было очень досадно такое поведение ее друга, но она решилась предоставить его времени, надеясь, что время его