Кровавый навет - Сандра Аса

Энрике остался в галерее и принялся ждать служанку.

– Погоди, – остановил он девушку, когда та возвращалась. – Я не знаю тебя. Кто ты такая?

– Новая горничная, сеньор. Кандела Боуса, к вашим услугам.

– Значит, тебя наняли недавно?

– Только вчера.

– Много ли у тебя знакомых в городе?

– Нет, сеньор. Мы только что прибыли из Астурии. Мои родители нашли работу на рынке Пласа-Майор, а я попала сюда благодаря донье Констанции Кубильо.

Энрике удержался от довольной гримасы. Новенькая? Отлично. Мало знакомых? Еще лучше.

– Кто такая Констанция Кубильо?

– Матушка, устраивающая девушек в услужение. Священник из прихода Сан-Фелипе дал обо мне хороший отзыв на бирже Буэн-Сусесо, где нанимают безработных служанок, и донья Констанция пообещала найти мне место в обмен на два реала.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, сеньор.

– Хорошо, пятнадцатилетняя Кандела Боуса. Отправляйся в сад и проверь, заперта ли калитка. Я там прошел и не помню, повесил ли замок. Боюсь, залезет какой-нибудь негодяй и напугает нас.

– Я не могу отлучиться. Если вам угодно, я доложу обо всем старшему лакею, и он пришлет кого следует.

– Тебя посылаю я, Энрике Валькарсель: мое имя и положение дают мне право указывать старшему лакею, а заодно и тебе.

– Так, значит, ваша милость… Простите, сеньор. Я еще не знаю всех членов семьи.

– Принимаю твои извинения. А теперь проверь калитку, как я велел.

– Я мигом, дон Энрике, – кивнула Кандела и побежала исполнять приказ.

С целеустремленностью хищника и волчьим оскалом Энрике направился в свои покои на поиски подходящей одежды, которую не жаль было запятнать кровью. Когда Кандела подошла к садовой калитке, Маркес уже поджидал ее, притаившись в засаде. Он схватил девушку, нанес ей пару ударов, от которых она едва не потеряла сознание, вставил кляп ей в горло и заткнул рот другой тряпкой, еще зловоннее. Затем он набросил на девушку мешок и перекинул через седло, наподобие поклажи. Но та оправилась от предыдущих ударов и стала отчаянно извиваться, пытаясь позвать на помощь: тогда он без всяких церемоний ударил ее кулаком по голове так, что она лишилась чувств.

Маркес свернул на дорогу к Горелой мельнице и вскоре остановился. Через некоторое время показался Энрике. Он сменил нарядные туфли на походные сапоги и сидел верхом на коне, которого обычно не брал. Спрятав лицо за краем плаща и низко опустив на лоб широкополую шляпу, он протянул Маркесу темное покрывало и велел набросить его на себя.

Вооружившись должным образом и не произнеся ни слова, оба подстегнули лошадей и помчались прочь размашистым галопом.

* * *

Хуан де ла Калье жил вместе со своим отцом в хижине в конце улицы Леганитос, в квартале, расположенном к северо-западу от центра, почти за пределами Мадрида, неподалеку от унылой пустоши, тянувшейся по обеим сторонам дороги к Горелой мельнице. То была чрезвычайно ухабистая и узкая дорога, которая огибала обрыв и заканчивалась возле одного из рукавов Мансанареса, где люди обычно прохлаждались в августовскую жару. Рядом с мостиком через реку стояла мельница, давшая название этому месту и построенная еще во времена католических королей, но так и не восстановленная после пожара.

С марта по октябрь дорога изобиловала купальщиками и гуляющими. Однако с наступлением холодов она становилась пустынной: обрыв и скользкая, покрытая инеем земля не располагали к прогулкам. Мало кто осмеливался пользоваться ею в зимнее время. Исключением были мукомолы, которым во время разлива реки не приходилось выбирать – они грузили свою продукцию на тартаны и плыли к ближайшим мельницам, – да искатели приключений, точнее безрассудные гуляки, которые отправлялись туда ради удовольствия поиграть со смертью. Среди последних был и Хуан. Живя неподалеку, он частенько посещал неприглядную пустошь, шатаясь в тех местах и летом, и в зимние месяцы, полные опасностей.

Он смело разгуливал вдоль оврага, а иной раз бросал вызов закону, таская съестное на великолепных угодьях, которыми в этих уединенных окрестностях Мадрида владели аристократы. Именно так появилось название «Леганитос», произошедшее от арабского «аль-ганнет» – «фруктовые сады» на языке добрых христиан. Его присвоили главной улице предместья, поскольку при мусульманах вдоль нее тянулись сады, щедро орошаемые многочисленными ручьями. Сады Флориды, Буйтреры, Горелой мельницы, Минильяс… Их было много, один наряднее и пышнее другого, поскольку они снабжались водой в изобилии. Все были обнесены изгородями для защиты от грабителей и мелких воришек, но Хуан обнаружил в них лазейки и свободно ими пользовался.

Он особенно любил Флориду, огромный сад, расположенный на холме под названием Лос-Альтос-де-Сан-Бернардино. Иногда он взбирался на вершину холма и любовался великолепными закатами: по его словам, они придавали небу Мадрида красоту, которую нищета не позволяла человеку созерцать на земле.

Как ни нравился Хуану сад, заходил он туда редко: сад находился в частном владении, а за посягательство на чужую собственность полагался немалый штраф. К счастью, это не имело большого значения, поскольку в окрестностях было полно других таких же холмов, не имевших ни имени, ни хозяина, и открывавшиеся с них виды тоже не разочаровывали.

В тот ноябрьский вечер, на редкость холодный, Хуан сидел на вершине одного из безымянных холмов. С ним были Матео и Антонио, братья-сироты, которых, как выяснил дон Мартин, юноша взял под свою опеку.

Тринадцатилетний Матео, которому можно было дать лет десять, поскольку он не рос ни в ширину, ни в высоту, владел тачкой и зарабатывал на жизнь перевозкой товаров, заодно обвешивая и обсчитывая клиентов. На нем были дырявые штаны и эспадрильи, лопнувшие спереди и обнажавшие черные от грязи пальцы. Единственной приличной вещью в его гардеробе была сальтамбарка, которую он накануне стянул в сушильне на берегу Мансанареса. Это была просторная накидка с откидными рукавами, какую носили лодочники, и, должно быть, раньше она принадлежала одному из членов этой гильдии, – по всей видимости, такому же тщедушному, как и Матео, поскольку она сидела на нем как влитая.

Густая шевелюра, украшавшая его голову, как бы возмещала смехотворно малое количество плоти в теле. Шафранового оттенка, вспыхивавшая на солнце медными искорками, эта копна была бы очень красива, если бы не топорщилась во все стороны и не была страшно грязной; вдобавок из нее там и сям торчали неопрятные клочья – когда волосы отрастали до плеч, Матео сам кромсал их ножом. В оливково-зеленых глазах искрились хитреца, обаяние и ум; вздернутый нос был таким же крохотным, как и он сам, а улыбка, говорившая об искреннем оптимизме, появлялась на его лице лишь изредка, поскольку губы не находили особых причин изгибаться кончиками