Кровавый навет - Сандра Аса

– Где тебя черти носят? – набросилась на него донья Франсиска. – Видано ли дело: хозяин пренебрегает собственным торжеством!

– Понизьте голос и смягчите выражение лица, не стоит привлекать внимание гостей, – заметил Энрике с холодной улыбкой. – Я был у себя в спальне. Бесчисленные визиты утомили меня, захотелось побыть в тишине.

– Ты ждал этого дня месяцами, а когда он настал, внезапно уединился, потому что тебя-де утомили поздравления? Думаешь, я вчера родилась на свет, негодник?

– Признаюсь, я был не один. Не смотрите на меня так! Разве это предосудительно – немного порезвиться?

– Следовало выбрать подходящую минуту, положить глаз на самую знатную и привлекательную девицу и начать за ней ухаживать, а затем отправиться к алтарю.

– Так я и поступил, матушка, – рассмеялся Энрике. – Положил на девицу не только глаз, но и остальные части тела, так что наше общение было в высшей степени приятным.

– Уж не опорочил ли ты аристократку? Только посмей опозорить род Валькарселей, и я вырву все волосы на твоей бестолковой башке.

– Не суетитесь, матушка. Девица не перестала быть девицей, по крайней мере, насколько мне известно.

– И перед кем же ты расточал свои любезности? Я полагала, что твою пассию зовут Исабель Саласар, но это, вероятно, была другая особа, поскольку Исабель не исчезала из моего поля зрения.

– Таково имя моей пассии и таковым будет имя моей супруги, – промолвил Энрике и при воспоминании о недавнем позоре покраснел от гнева. – Повторяю вам, я женюсь только на ней.

– И конечно, нет лучшего способа добиться ее руки, чем путаться в чужих юбках, – усмехнулась донья Франсиска. – Удачи, сынок! Узы, которые связали вас с Исабель этим вечером, кажутся мне нерушимыми.

– Как можно связать себя с ней какими-либо узами, если она не отходит от Сото де Армендия?

– Дорогой мой, это покажется тебе невероятным, но даму можно привязать к себе, не расстегивая хубона. Послушайся меня и выбери себе другой предмет для обожания. По-моему, Исабель не нуждается в твоем внимании. Если добавить к этому ее помолвку, скорее медведь женится на муравье.

– Не знаю, что замышляет проклятый медведь, но я намереваюсь заполучить Исабель. Я соблазню ее, и она будет плясать под дудку вашего покорного слуги.

– Тогда соберись и выполняй все па старательнее, сокровище мое, иначе тебе придется танцевать в одиночестве, – скептически возразила донья Франсиска. – А сейчас я тебя покину. Гости разъезжаются по домам, и, поскольку ты витаешь в облаках, провожать их придется мне.

Энрике ее не слушал. Он только что помахал рукой Исабель, стоявшей в противоположном конце зала, но та, вместо того чтобы ответить улыбкой, презрительно отвернулась. Рассерженный очередным знаком пренебрежения, он вновь покинул зал и направился в изящно отделанную библиотеку, от пола до потолка обшитую дубом и заполненную роскошными фолиантами.

Трепетное пламя свечей в серебряном канделябре, потрескивавший в камине уголь и благоухание амбры в курильницах создавали расслабляющую атмосферу, которая помогла ему успокоиться. Он налил бокал вина и уселся в кресло, обитое алым бархатом.

Через некоторое время дверь открылась и вошел дон Пелайо.

– Все в порядке, сынок? Я видел, как ты чуть ли не бегом покинул зал. Что тебя так встревожило?

– Все хорошо, отец. Захотелось покоя.

– Не заболел ли ты часом, мальчик? – пошутил дон Пелайо. – Ты никогда не пересекаешь порог этого кабинета ни в поисках покоя, ни тем более ради общения с книгами.

– Иногда я здесь прячусь. Неподвижность книг успокаивает меня.

– Я рад. Шпаги калечат, а книги лечат.

– У вас есть ко мне дело, отец? – мрачно осведомился Энрике. – Нет настроения выслушивать остроты.

– Как насчет подарка? – спросил дон Пелайо, протягивая ему перламутровую шкатулку. – Для подарка у тебя есть настроение?

– Подарок? Черт побери! Не ожидал.

– Отчего же? Разве не принято дарить подарки тем, у кого день рождения?

– Пресвятая Дева! – прошептал Энрике, открыв шкатулку и увидев перстень. – Какое чудо! Но разве вы не носите на пальце точно такое же?

– Именно так, – ответил дон Пелайо, поднимая руку, чтобы Энрике сравнил камни и убедился в том, что они добыты из одной жилы. – Одинаковые и единственные в своем роде. У торговцев не найти ничего похожего. Эти два уникальных камня – символы рода Валькарселей. Я ношу свой перстень как глава рода, и ты, мой достойный наследник, должен носить такой же.

– По-вашему, я действительно достойный наследник? – осторожно уточнил Энрике, не привыкший получать комплименты от отца.

– Мой дар тебе свидетельствует об этом. Когда Бог призовет меня, ты станешь главой дома Валькарселей, и я горжусь этим, поскольку уверен, что ты не только будешь пользоваться привилегиями, которыми наделен этот могущественный род, но и поспособствуешь его процветанию, благородно и отважно приняв связанные с этим тяготы.

На самом деле дон Пелайо имел в виду две тяготы: завещание, составленное в пользу Мигеля, и подлинное родство его самого с мальчиком. Он не осмеливался заявить прямо о том и другом и в то же время очень хотел это сделать.

Он признался Себастьяну Кастро, что доверяет всем причастным к подписанию нового завещания, за исключением себя самого: эта тайна годами не давала ему покоя, и у него не было больше ни сил, ни желания терпеть уколы совести. Излив душу нотариусу, он разорвал оковы молчания, что позволило ему почувствовать вкус чистосердечной исповеди, и, насладившись принесенным ею утешением, мечтал и дальше пить из этого кубка, вымолив прощение у всех тех, кто имел право его даровать: Энрике, Мигеля и доньи Франсиски.

Всех троих он годами гонял по лабиринту заблуждений, и больше так продолжаться не могло. Отдавая перстень Энрике, он надеялся успокоить совесть, но ценный подарок не оправдал возлагавшихся на него надежд: легче было усмирить морские волны, чем распутать клубок прегрешений.

По какому праву он требовал от Энрике с честью носить имя Валькарселя, если сам запятнал его изменой, а теперь намеревался испустить дух, не уничтожив последствий своего бесчестья? Как можно требовать благородства от сына, когда сам он сподличал, тайком переписав завещание? Как он посмел требовать от него мужества, он, трус, намеревавшийся раскрыть свой обман лишь посмертно? И спрятаться в гробу, избежав законных упреков тех, над кем так подло посмеялся?

Внезапно отвращение к собственной низости стало невыносимым, и настоятельная потребность снять с души тяжесть лишила его воли. Он пытался сохранять благоразумие и стоически противостоять порывам раскаяния, но безуспешно – и, не в силах больше терпеть, он решил открыть Энрике правду. Пока что он