Кровавый навет - Сандра Аса

разговор, – потребовал дон Пелайо. – Я позволил вам участвовать в беседе, поскольку это семейное дело и его следует уладить внутри семьи. Однако до тех пор, пока мое завещание не нарушает условия нашего брачного договора, а так оно и есть, ни раздел моего состояния, ни будущее моего рода вас не касаются.

– Когда мы поженились, Валькарсели барахтались в долгах, и мои деньги спасли вас от разорения. Следовательно, раздел имущества, увеличившегося благодаря мне, касается в первую очередь меня, а я решительно возражаю против того, что вы задумали.

– Я понял вас, – выпалил дон Пелайо, выпятив челюсть. – Тем не менее решение принимаю я, и оно останется неизменным.

– Если, по мнению вашей милости, разногласия надо уладить внутри семьи, не будете ли вы любезны хоть сколько-нибудь уважать наше мнение? – возразил Энрике. – Ни ваша супруга, ни ваш наследник не одобряют изменения завещания в пользу Мигеля. Вы действительно не желаете считаться с нами?

– Не понимаю такого бурного негодования по столь ничтожному поводу. Я счел правильным освободить тебя от забот о кузене. Неужто ты предпочел бы пункт, обязующий тебя содержать его sine die[29]?

– Я бы предпочел держать его sine die в Валенсии, подальше от моего дома, – грубо оборвал его Энрике.

– Кто-нибудь видел новое завещание? – спросила донья Франсиска.

– Нет. Я ничего не говорил даже Мигелю.

– Советую вам этого не делать, – заметил Энрике. – Честолюбивые мечты могут обернуться большим разочарованием.

– Это не мечты, сынок. Это закон.

– Закон тут ни при чем, – возразил Энрике, вставая. – Это предательство, которого я вам никогда не прощу. Извините, матушка. Я должен уйти. Мне противно дышать одним воздухом с этим человеком.

Бросив испепеляющий взгляд на изменившегося в лице дона Пелайо, он вышел из кабинета.

– До чего же вы, должно быть, обожаете Мигеля, раз пожелали так унизить Энрике, – набросилась на него донья Франсиска. – Такое рвение необычно, когда речь идет об отношениях дяди и племянника. Я всегда подозревала, что знаю правду, и теперь это очевидно.

– Не понимаю, что за правду вы имеете в виду, – уклончиво возразил дон Пелайо: если учесть, какой взрыв чувств вызвала наименее остросюжетная глава этой истории, даже сумасшедший не стал бы раскрывать остальное.

– Вы все отлично понимаете. Это ваши делишки, я могу о них только догадываться.

– Единственная правда состоит в том, что ваша необъяснимая неприязнь к Мигелю заставила меня уделять ему больше внимания, чем Энрике, и вот результат: в сердце нашего сына бесцеремонно вторглись зависть и злоба.

– И вы возлагаете ответственность за это на меня? Какой цинизм, да хранит меня небо! Давайте поговорим начистоту. Раз уж вы так кичитесь своей знатностью и благородным происхождением, признайтесь откровенно: по-вашему, это благородно – возлечь с другой, а потом заставлять меня испытывать нежные чувства к плоду супружеской неверности? Считаете ли вы, идальго, правильным называть мои претензии необъяснимыми, а затем утверждать, что именно моя неприязнь заставила вас лебезить перед ублюдком, чье присутствие я вынуждена терпеть в собственном доме?

– Хватит фантазий! – пробормотал дон Пелайо, не ожидавший, что супруга напрямую выскажет свои унизительные подозрения. – Нечего оправдывать свою жестокость, сочиняя сказки.

– Никаких сказок я не сочиняю и тем более ничего не оправдываю. Это не я надругалась над собственной семьей.

– Я тоже этого не делал, – упорствовал дон Пелайо.

– Вранье! – негодующе вскричала донья Франсиска. – Слушайте меня внимательно, проклятый обманщик. Да, я молчала, пока вы унижали меня как женщину, но материнская любовь не знает границ. Я буду защищать права Энрике до последнего вздоха. Кабрера де Монтилья копили состояние не для того, чтобы вы отдали его внебрачному ребенку. Что касается Мигеля, я готова терпеть его и дальше, как терпела годами, уж я-то уважаю наш род и ставлю его честь выше своей женской гордости. Однако в один прекрасный день я лишу его содержания, выделенного за мой счет, и пинками вышвырну вон. Клянусь Богом, этот день не за горами.

Скрывая за надменностью терзавшую ее ревность, она вздернула подбородок и вышла.

Оставшись наедине с собой в пустой библиотеке, дон Пелайо окончательно пал духом.

– Ее слова не лишены оснований, – задумчиво произнес он, бессильно уронив голову. – Эх, Пелайо! Вот до чего доводит гордыня! Несмотря на множество грехов, обременяющих твою душу, ты всегда считал себя рыцарем чести, но тебе до него далеко.

После изречения жестокого приговора его глазам открылась неторная тропа. На ней не было никаких следов, ни славных, ни предательских, будто его нога не ступала на нее, будто вместо действительности он жил иллюзией.

Так оно и было. Он считал себя представителем славного рода Валькарселей, как вдруг оказалось, что вместо герба честности на его знамени вышита эмблема лжи; вырвавшись из уст доньи Франсиски, эта ложь стремительно набирала силу и грозила вызвать ураган, которому суждено было стереть все следы его существования.

Он перестал оглядываться на прошлое, не чувствовал настоящего и сомневался в будущем. Он заблудился в собственном лицемерии и зачеркнул все, что случилось с ним от рождения.

Потрясенный, он вздохнул.

Еще вчера он изнемогал от никому не ведомой жизненной истины. Сегодня его угнетало отсутствие истинной жизни.

13

Пропавшие без вести

На следующий день вся Пласа-Майор дружно обсуждала исчезновение юной Боусы.

Пересуды начались на рассвете. Первыми заговорили тамошние обитатели: пекари, мясники, ремесленники из мастерских, расположенных под навесами галереи, продавцы с центрального рынка.

Все наперебой строили предположения о том, что же могло приключиться с Канделой, заглядывали в лавку, где работали ее безутешные родители, обвиняли альгвасилов в росте преступности и поспешно умолкали, как только один из них приближался с намерением осмотреть и, если подвернется случай, изъять товар.

С девятым ударом колокола явились служанки с корзинами, ежедневно пополнявшие запасы хлеба, мяса и молока. Некоторые еще не слышали новости и узнавали ее из разговоров; большинство были в курсе, но так торопились, что не обращали внимания на повсеместный ажиотаж и вскоре уходили восвояси; были и те, кто слышал эту историю краем уха, однако заявлял, что знает ее как свои пять пальцев, – такие присоединялись к группкам, чтобы изобретать разные теории, сеять раздор и разжигать недовольство.

Вскоре, сопровождаемые дуэньями и слугами, скрытые с ног до головы темным покрывалом, появились знатные дамы, которых Маркес именовал «полторы накидки», а жители Мадрида – «замотанными».

Законы скромности, согласно которым женщины не должны были показываться на публике, чтобы не возбуждать мужскую похоть, породили две разновидности прикрывавших себя дам: скромниц, которые полностью соблюдали предписания и прикрывали себя по-честному, и бесстыдниц, которые делали это с