Кровавый навет - Сандра Аса

подвохом. Разница была очевидной: разглядеть лица первых было невозможно, вторые же выразительно приподнимали краешек покрывала и показывали глаза с их колдовским блеском, что не подавляло чувственность, а, напротив, возбуждало ее.

Многие пользовались обычаем носить покрывало в собственных целях; впрочем, это касалось не только женщин. Вуаль позволяла дамам ходить инкогнито на тайные свидания, а не-дамам – совершать злодеяния, выдавая себя за целомудренных девиц. Случалось, какой-нибудь донжуан, убежденный, что за вуалью скрывается афродита, принимался шептать укрывшемуся под покрывалом проказнику нескромные словечки, и последнему оставалось смириться с позорной участью или развенчать обман, заставив трубадура подавиться своей лестью.

Приличные дамы были не склонны злоупотреблять своей привилегией. По окончании ежедневной мессы они усаживались в паланкины, разъезжали по городу, осторожно выглядывая из занавешенных окошек, и возвращались домой. Однако в то холодное ноябрьское утро на Пласа-Майор царило такое возбуждение, что ни одна дама не могла устоять перед соблазном насладиться им сполна: отбросив привычную скромность, они устремлялись в гущу событий.

В толпе их поджидали искатели мимолетной любви: кого вижу, того и желаю. Искусные соблазнители, сибариты, поклонники красоты, внимательно следившие за модой, разодетые в пух и прах и способные дать фору любой даме, они с готовностью принимались обхаживать любую. Волочась за избранницей, они льстили ей напропалую, затягивая жертву в клейкую паутину, обещали жениться и настаивали до тех пор, пока та не уступала и не вручала им ключ от своего города. Одержав победу, они топтали завоеванную землю, наслаждаясь своим полновластием, а когда становилось скучно, отправлялись на поиски новых приключений.

Пользуясь тем, что все говорили лишь об одном, они подходили к сеньоритам с притворным участием.

– Не печальтесь, прекрасная нереида, – говорили они. – Бедный пленник ваших вздохов не допустит, чтобы подобное случилось с вами.

Сеньориты, которые тоже были себе на уме, мигом угадывали подвох.

– Увы, мой добрый рыцарь! – печально шептали они, проливая слезы, скорее притворные, нежели всамделишные. – Какие бедствия обрушились на пропавшую девушку! Что, если судьба преподнесет мне такие же испытания?

Кавалеры мигом заглатывали приманку:

– В моем обществе вас ожидает лишь наслаждение. Не отказывайтесь от своего счастья! Я усажу вас на лунный луч и отвезу в страну сбывшихся мечтаний.

Тут дамы хватали быка за рога.

– Одарите меня, и я отправлюсь в страну, где вы исполните мои мечты, а я, возможно… исполню ваши.

«Одарить даму» означало купить ей подарок. Ни одна женщина в Граде, будь то аристократка или простолюдинка, не отказывала себе в этом удовольствии. Подарок мог означать что угодно – от пустяковых побрякушек до роскошных украшений, и нелишне добавить, что шанс очаровать возлюбленную напрямую зависел от щедрости кавалера.

В зависимости от пылкости своих чувств и состояния кошелька претендент мог выбрать тот или иной подарок, но уйти, не выбрав ничего, не мог, – во всяком случае, ничем хорошим это не заканчивалось: сеньориты мстили незадачливому кавалеру, который не подчинялся правилу ухаживания номер один, разбалтывая его имя всем и каждому.

Одаривание дамы включало в себя и подарок сопровождавшему ее домочадцу, подруге, дуэнье или слуге; некоторые дамы злоупотребляли этим, беря с собой целую свиту. Однако подобный размах обычно не приветствовался: как только ромео видел, что свита его джульетты длиннее Мансанареса, он уносил ноги, не дождавшись кокетливого «одарите нас, любезный кабальеро».

Проявляя осторожность, мужчины не отходили от Пуэрта-дель-Соль, улицы Постас или Пласа-Майор, торговых районов, где цены были доступными и кошелек более или менее сохранялся в целости. В особенности они избегали Калье-Майор и прилегавших к ней улиц: Пуэрта-де-Гвадалахара и Платериас. Там располагались лавки гильдии ювелиров, самые дорогие в Мадриде, которые, разумеется, привлекали женщин. Ушлые продавцы ставили у входа в свои заведения скамейки, чтобы сеньориты могли присесть и намекнуть простецу, осмелившемуся пройти мимо, на то, как можно вызвать у них улыбку.

Пока кавалеры предпочитали общение с дамой, пытаясь не соблазняться будущими подарками, а дамы предпочитали соблазняться будущими подарками, пытаясь избежать настойчивых ухаживаний кавалеров, появлялись уличные разносчики и воришки, которые при кажущемся различии имели между собой много общего: те и другие присваивали чужое добро.

В тот день представителей обоих ремесел ожидал приличный улов, и они не собирались упускать добычу. Разносчики ходили между кучками зевак, которые стекались на Пласа-Майор поглазеть на родителей пропавшей Боусы, в надежде на то, что кто-нибудь из них, утолив любопытство, захочет что-либо приобрести, а затем потребует носильщика, чтобы доставить покупки домой. Воришки же зорко следили за владельцами лавок, которые, обсуждая произошедшее, оставляли товар без присмотра.

Почти все уже знали о несчастье, постигшем Боусу, однако Городской совет отправил глашатая объявить эту новость во всеуслышание. Кроме глашатаев, ее разносили и другие вестники. Некоторые были служащими Совета, прочие же работали сами на себя; первые сообщали о текущих событиях, вторые, по требованию заказчика, выкрикивали новости о товарах, выгодных предложениях и скидках.

В тот день весь город узнал о прибытии почты из Севильи, краже осла в Сан-Хинесе, привлекательных скидках на улице Постас, восхитительной олье-подриде в харчевне Рохелио, а также установке иллюминации к грядущему Рождеству. Несмотря на множество объявлений, жителей города интересовали исключительно новости, касающиеся Канделы, и, когда глашатай повторялся, толпа взрывалась негодующими и оскорбительными криками. Людей возмущали не столько злоключения несчастной девицы, сколько рост преступности, досаждавшей им до невозможности. Окровавленные тела, изнасилованные женщины, сожженные заживо попрошайки, расчлененные дети, ограбленные лавки, обворованные дома… Подобные случаи повторялись ежедневно, и недовольство росло. Исчезновение Канделы переполнило чашу терпения, и, устав мириться с бездействием властей, горожане восстали. Восстали, разумеется, по-мадридски: выкрикивая лозунги и стишки.

– Раз альгвасилы ни при чем, давайте сами ударим мечом, – воинственно выкрикивали мадридцы.

– Ловите отпетых преступников, а не отпетых покойников, – бушевала толпа.

– Нерадив альгвасил? Он нам больше не мил! – вопили самые отчаянные.

Постепенно возмущение нарастало, и, хотя алькальды Дома и Двора пытались подавить мятеж, обещая, что выяснят местонахождение исчезнувшей девицы, люди не переставали требовать решительных мер для прекращения всего этого безобразия.

Все говорили о Канделе, но никто не упомянул о Матео. За девушку вычитывали целые розарии; мальчик не получил ни одной авемарии. Тысяча возгласов за нее и ни слова о нем.

Подобное безразличие к Матео не удивляло. Носильщики не хватились его, так как постоянно странствовали. Обычно они перемещались из квартала в квартал: устав от их крысятничества, торговцы отказывали им в работе, а поскольку проворные пальцы Матео пользовались известностью в округе, его собратья полагали, что он разносит товар где-то за ее пределами. Маленький Антонио, так и не придя в себя после потрясения, все еще прятался на вершине холма,