Кровавый навет - Сандра Аса

– Если бы я хотела доставить тебе удовольствие, то солгала бы, – возразила подавленная донья Франсиска. – Твой отец обманул меня, внес в мой дом отвратительный плод своей неверности и заставил мириться с ним множество лун подряд. Он годами унижал меня и оскорблял самым постыдным образом, а теперь у него хватает наглости осуждать мою неприязнь к ублюдку. Паршивый Иуда! Я отдала ему все свои весны, а он утопил их в болоте предательства.

– Это ничтожество – не брат мне! – Энрике вскочил с кресла и заметался по комнате. – Презренный скот! Подумать только, он пытался убедить нас, что намерен обеспечить будущее племянника, цинично уверяя, что причитающееся ему наследство – сущий пустяк. Хорош пустяк! Пинеда-дель-Кампильо в три раза дороже любой недвижимости, входящей в майорат Валькарселей.

– На этом мое унижение не заканчивается. Эти земли подарил ему мой отец, когда мы поженились. До свадьбы они принадлежали Кабрера де Монтилья.

– Тогда все упрощается. – Энрике почувствовал прилив надежды. – Закон не позволяет супругу отчуждать имущество, входившее в приданое, а значит, овдовев, вы получите свою долю обратно.

– Пинеда-дель-Кампильо была подарком, сынок. Она принадлежит исключительно супругу, и он вправе распоряжаться ею, как вздумается. Этот трус настолько хитер и подл, что не включил ее в майорат, и теперь я понимаю почему.

– Это осложняет дело. Мигель – незаконнорожденный сын, но полноправный наследник. Закон на его стороне. Чтоб им обоим провалиться! Как мне проглотить эту жабу, матушка? От одной мысли об этом у меня сводит желудок!

– Поскольку второе завещание ни на что не повлияет, тебе не придется глотать никаких жаб. Пусть мы станем добычей сплетников, но я не позволю запятнать мою честь столь низкой выходкой. В основе состояния Валькарселей лежит наследство Кабрера де Монтилья, и даю слово христианки, что ублюдок, рожденный от блудницы, не станет кормиться на моих пастбищах.

– Боюсь, нам придется смириться. Обойти составленное и подписанное завещание невозможно.

– Завещание судье вручает наследник, – заявила донья Франсиска, поглаживая подбородок. – Если мы уничтожим нынешнее и покажем изначальное, все решится в нашу пользу.

– Но это же дубликат. Оригинал находится у нотариуса, который немедленно предъявит его, как только раскроет нашу хитрость.

– Если его не окажется на месте, ему будет трудно это сделать. Вещи теряются, мой дорогой. А еще их крадут. Скорее всего, других копий не существует. Если мы завладеем оригиналом, нотариус ничего не найдет в нужное время, и придется использовать прежнее завещание.

– Вы забываете о свидетелях, – заметил Энрике, снова просматривая бумаги. – Здесь упомянуты трое: Лоренсо Сантъестебан, помощник Себастьяна Кастро; Мануэль Энсинас, лакей Пелайо Валькарселя, и Мунио Куэвас, начальник конюшен.

– С этим Сантъестебаном я не знакома, зато отлично знаю Мануэля и Мунио. Они почитают твоего отца и никогда не пойдут против него, но тем не менее оба – всего лишь слуги. И ка́к только муженьку пришло в голову довериться слугам, когда ему охотно помогли бы Гонсало Сото де Армендия, Родриго Саласар или даже Кристобаль Эченике, которого он назначил душеприказчиком и наставником Мигеля.

– Он не смеет признаться в своем бесчестье видным людям, даже дону Фройлану, семейному нотариусу. Вот и предпочел использовать послушных болванов, чье мнение ему безразлично.

– Вероломный трус, – процедила сквозь зубы донья Франсиска. – Однако это нам на руку. Подписи обычных слуг все упрощают.

– Не понимаю, чему вы радуетесь. Перед законом все равны, и простолюдины, и вельможи.

– Если бы новое завещание подписал хотя бы один дворянин, мы не смогли бы его оспорить. Но кто поверит паре голодранцев, когда те примутся утверждать, что идальго выбрал именно их для подписания такой важной бумаги?

– Помощнику нотариуса поверят.

– Вряд ли. Судья подумает, что он подпевает хозяину, боясь увольнения.

– Это не выход. Себастьян Кастро не станет сидеть сложа руки, пока мы очерняем его, обвиняя в составлении ложных завещаний. Он знает, что душеприказчик Мигеля – дон Кристобаль Эченике, и обратится к нему. Эченике любит мальчишку. К тому же у него есть юридическое образование. Не сомневаюсь, что он попытается исполнить истинную волю отца.

– Что ж, ты прав. Значит, мы должны уничтожить завещание… а заодно и нотариуса.

– Уничтожить нотариуса? – ошарашенно пробормотал Энрике. – Вы имеете в виду, убить?

– Война есть война, – пожала плечами донья Франсиска.

– На войне все просто: убил и перекрестился. Но если ты убиваешь нотариуса посреди Мадрида, тебя перекрестит священник, когда будет передавать палачу.

– Ничего другого не остается. Надо действовать, сынок. Если мы не остановим это безумие, Мигель пустит нас по миру.

– Раз так, я готов уничтожить весь этот город, – усмехнулся Энрике. – Изложите мне свой план. Я сделаю все, чтобы самозванец не покусился на мое наследство.

– Для начала разузнай о Себастьяне Кастро. Посмотрим, кто это такой. Я выясню, известно ли что-нибудь дону Фройлану. Надеюсь, что нет, иначе нам несдобровать. Никто не должен знать о новом завещании, тем более составитель старого.

– А отец? Если Кастро умрет, а завещание исчезнет, он может обратиться к другому нотариусу.

– Об этом я позабочусь, – произнесла донья Франсиска таинственно и в то же время печально. – Сосредоточься на моем поручении и сообщи о том, что узнаешь. А теперь извини, сынок, мне нужно уйти. Я должна побыть в одиночестве.

15

Кровавый навет

Через несколько дней Энрике сообщил донье Франсиске о результатах своего дознания.

– Себастьян Кастро честен и неподкупен, что, видимо, весьма не по нутру большинству его коллег; как известно, упомянутая добродетель редко встречается среди нотариусов.

– В этом нет сомнений! – фыркнула женщина. – Та еще шайка прохиндеев! Не так страшен слепой, размахивающий мечом, как нотариус, вооруженный пером.

– В Кава-де-Сан-Франсиско я разговорился с одним из писцов, – продолжал Энрике. – Поскольку где вино, там и истина, я заказал целый кувшин вина и сделал вид, что интересуюсь его ремеслом. И все вышло, как я задумал! Поначалу он был осторожен, и я не услышал ничего стоящего, но после пары стаканов его язык развязался. Сперва он обругал скудный дневной заработок; затем признался, что сделал его пожирнее с помощью, как он выразился, «обычных для гильдии хитростей», и, наконец, назвал предателями писцов, которые отказываются прибегать к ним, не заботясь о «многострадальных» коллегах по ремеслу.

– Вот как! Эти паразиты называют предателями тех, кто не участвует в их злодействах, а страдальцами – стервятников, которые воруют из общественной кормушки? Ну и цинизм, невозможно поверить.

– Поверить в дальнейшее будет еще сложнее, – возразил Энрике, потирая руки. – Я поинтересовался, о каких именно предателях идет