Кровавый навет - Сандра Аса

перестал быть начеку и, прежде чем зажечь фитиль, осмотрелся по сторонам. Учитывая недавние события, он не хотел пополнять еще одним случайным свидетелем свой список жертв, и без того богатый.

Убедившись, что рядом никого нет, он зажег фонарь и направился к яме, где лежали, едва прикрытые мерзлой грязью, Матео и Кандела. Затем достал из котомки веревку, один конец которой привязал к стволу ближайшего дерева, а другой обмотал вокруг пояса, задул фитиль, спустился в яму и, почувствовав под ногами дно, снова зажег его.

При виде мертвецов он задрожал и некоторое время не мог прийти в себя. Из-за холода тела не разложились, и поначалу ему показалось, что оба живы. Выпученные глаза Канделы смотрели на него так, словно взывали о мести, а рана Матео, казалось, все еще кровоточила.

– Да поглотят все демоны ада моего папашу! – испуганно пробормотал Энрике. – Из-за его козней я попал в эту Дантову преисподнюю.

Ему не хватало Маркеса, которого он решил не привлекать к делу. Грязное белье стирают за закрытыми дверями, а это вдобавок немилосердно воняло, и Энрике предпочел обойтись своими силами. Он присел на корточки рядом с Матео и, сделав глубокий вдох, вонзил нож ему в грудь, рассек замерзшую плоть, перерезал жилы, связывающие сердце с соответствующей полостью, и отделил его от тела.

Когда пальцы коснулись скользкой поверхности, Энрике затошнило и чуть не вырвало. Боясь потерять сознание, он сосредоточился на своей задаче: плеснул на сердце водкой, обмазал солью, завернул в льняную ткань и сунул в котомку.

Желая поскорее покинуть проклятое место, Энрике присыпал тела смерзшейся землей, вылез из ямы, вскочил на лошадь, пришпорил ее и стремглав помчался назад.

Вернувшись в Град, он тенью пронесся по Сан-Бернардо, пересек площадь Санто-Доминго и достиг Сан-Николаса. Соблюдая, как и раньше, величайшую осторожность, он привязал коня к решетке и дошел пешком до конторы Себастьяна. Там он сунул в засов проволоку; после нескольких неудачных попыток защелка поддалась.

Оказавшись внутри, он запер дверь, зажег фонарь, снял перчатки, сковывавшие движения, сунул их за пояс, который стягивал ропилью в талии, и осмотрел контору в поисках укромного места, чтобы спрятать сердце.

Решив, что книжный шкаф подойдет, Энрике открыл его. На нижней полке обнаружилась стопка папок, покрытых толстым слоем пыли: значит, туда заглядывали редко. Удовлетворенно кивнув, он выдвинул полку целиком, положил узелок, пропихнул его как можно глубже и задвинул обратно.

Настал черед завещания. Следуя указаниям доньи Франсиски, Энрике подошел к письменному столу, принадлежавшему, по всей видимости, нотариусу, и, как и предполагала мать, увидел стопку документов. Поспешно перебрав их, он обнаружил нужную папку.

– «Пелайо Валькарсель де Лосойя-и-Торрехон объявляет свою последнюю волю», – прочитал Энрике и торжествующе улыбнулся. – Отлично!

Он спрятал завещание в котомку, положил на место прочие документы и собирался было отправиться восвояси, как вдруг снаружи послышались голоса.

К его ужасу, в замке щелкнул ключ. Дверь открылась, на пол легла полоска света.

Быстро задув фитиль, он подбежал к окну и, обогнув стоявшую под ним стойку для кувшинов, спрятался за бархатной шторой.

Едва помещаясь в узком проеме между шторой и окном, Энрике почти не мог дышать. От ужаса он потел, к тому же влажные ворсинки шерстяного шлема щекотали нос, и он боялся чихнуть. Замерев, он пытался подавить нараставшую панику, дрожь, загнанное дыхание, систолы, диастолы и прочие проявления телесной жизни, способные его выдать. Наконец он втянул в ноздри побольше воздуха, который с трудом проходил через шлем и штору, сомкнул веки, выпрямился и окаменел.

– Это выходит за рамки разумного, сеньор алькальд, – возмущался новоприбывший. – За последнюю неделю я трижды участвовал в ночных патрулях, а ваш чиновник по преступлениям таскается тем временем по тавернам, поклоняясь Вакху.

– Вы правы, дон Себастьян, и я премного вам благодарен, – донесся с улицы другой мужской голос.

– Мне не нужна благодарность, мне нужно, чтобы это возмутительное положение прекратилось раз и навсегда. Дисциплина не варится в бульоне безнаказанности, дон Луис. Подобная снисходительность возмущает других чиновников, и в конце концов они взбунтуются. Почему эти бесчинства одному сходят с рук, а прочим нет?

– Все понимают, что это особенный случай, бакалавр.

– Особенное здесь только то, что присяжный нотариус заверяет протоколы патруля. Это обязанность чиновников, ведущих учет преступлений.

– Я обо всем позабочусь. Я подписал специальное разрешение, дающее вам право участвовать в наших патрулях.

– Ваш долг – не узаконивать обязанности, выходящие за рамки моих полномочий, а призвать к ответственности того, кто должен этим заниматься.

– Войдите в положение, дон Себастьян. Его жена и дети убиты.

– Искренне сожалею, но в таком случае пусть он подыщет себе замену.

– Было бы по-христиански милосердно дать ему время пережить утрату и скорбь. Неужто вы не желаете внести свой вклад в благое дело?

– Хорошо, – вздохнул Себастьян, смирившись. – Однако обещайте, что, если его скорбь затянется, вы подыщете кого-нибудь.

– Слово алькальда. Благодарю за то, что согласились, бакалавр. А сейчас мне надо идти. Я измотан и хочу отдохнуть.

– Это неудивительно. Вы трудитесь от зари до зари.

– Равно как и ваша милость. Полагаю, вам не терпится придавить матрас, как и вашему покорному слуге. Если позволите, прикажу двум альгвасилам проводить вас домой.

– Благодарю покорно, но мне бы хотелось составить отчет немедленно, иначе я что-нибудь забуду. Годы расширяют талию и сужают память.

– Не то слово, приятель; чем дальше, тем меньше любви и больше скорбей, – пошутил алькальд. – Вы уверены, что вам не понадобится помощь? По городу в темное время шатается всякий сброд, да и вьюга усилилась.

– Вьюга нам только на руку: белый снег лучше черной грязи, а злодеи отсиживаются где-нибудь в тепле.

– Как вам угодно. Еще раз спасибо.

– Не за что. Спокойной ночи, дон Луис.

Заперев дверь, сняв плащ и осветив помещение, Себастьян уселся в кресло и достал письменные принадлежности.

Стоя за занавеской, Энрике не смел вздохнуть. Он напоминал статую, но мозг лихорадочно работал, придумывая способ незаметно исчезнуть. При этом ему все труднее удавалось сохранять неподвижность, поскольку человеческое естество все настойчивее пыталось себя проявить.

Все разрешилось внезапно и само собой: грозный порыв ветра ударил в окно, Энрике испугался и невольно вскрикнул. Себастьян вскочил и направился к шторе.

– Кто здесь? – воскликнул он.

Понимая, что либо он сам выскочит из засады, либо его обнаружат, Энрике решительно откинул штору, бросился на Себастьяна и крепко приложил его кулаком с сапфировым перстнем.

Яркая голубая вспышка ослепила нотариуса, и секунду спустя он потерял сознание.

Уверенный в том, что жертва не опознает его под плащом, а потому опасность ему не грозит, Энрике