Кровавый навет - Сандра Аса

– Неужто Себастьяна Кастро? – изумилась донья Франсиска.

– Точно. Разнес его в пух и прах, а остатками зарядил аркебузу и выстрелил.

– Что же такое он сказал?

– Что взывать к праведности может лишь праведный пастор. А этот стервец, по слухам, из обращенных.

– Да что ты говоришь? – воскликнула донья Франсиска и выжидающе выпрямилась. – Так-так. Но есть ли в этой устрице жемчуг?

– Понятия не имею. Его прошлое изобилует темными пятнами. Мне удалось узнать, что он родом из Алькаррии, ведет скромный образ жизни, избегает излишеств, каждый день ходит к мессе и щедро жертвует на благотворительность. При этом твердит, что обожает торресно. Когда кто-нибудь чересчур распинается в любви к свинине, у соседей зарождается подозрение.

– Неудивительно, – согласилась донья Франсиска с макиавеллиевской улыбкой. – Излишняя страсть – кривотолков мать. Даже меньшие промахи приводят в действие колеса инквизиции.

– Вот и решение наших проблем, матушка. Надо сделать так, чтобы его обвинили в иудействе.

– Обвинили в иудействе… Пожалуй, этого хватит, чтобы отправить нотариуса на костер. Его должны приговорить к смерти, а не заставить носить санбенито. Задача непростая. Инквизиция применяет высшую меру только в очень серьезных случаях.

– Я знаю, как все обстряпать, – торжествующе объявил Энрике. – Мы подготовим ритуальное преступление, из тех, в которых обвиняют евреев, и приведем доказательства его вины.

– Ты имеешь в виду кровавый навет, когда евреев обвиняют в том, что они похищают и истязают христианских детей, выпускают из них кровь, а затем их распинают?

– Точно. Ты слышала о Домингито де Вале, служке кафедрального собора в Сарагосе? Этот мальчишка, семи апрелей от роду, исчез летом тысяча двести пятидесятого года, а потом его тело вынесло на берег Эбро без головы и без ног. Тамошний епископ обвинил жителей еврейского квартала в том, что те распяли его, желая потешиться над страстями Христовыми. Задержали нескольких человек, те признались во всем под пытками, и их казнили.

– С тех пор утекло много воды, дорогой. Тебе не кажется, что это всего лишь легенда?

– Это не легенда, матушка. Я навел справки: это первое подобное преступление, совершенное в Испании, в котором обвинили племя Моисеево. С тех пор убийства христианских детей не раз связывали с еретическими обрядами и в итоге, как правило, обвиняли евреев.

– Неужто ты собираешься подстроить такое убийство и обвинить в нем нотариуса? – недоверчиво спросила донья Франсиска. – Прости, что сомневаюсь, сынок, но правильнее бить прямо в цель.

– Напротив. Это вполне осуществимо. Кровавый навет следует за ритуальным убийством, в котором обвиняют евреев, а Себастьян Кастро вполне соответствует образу лжекатолика, втайне исповедующего религию предков.

– Кровавый навет требует распятого младенца. Неужто такое возможно?

– Не надо усложнять, – возразил Энрике. – Все, что нам требуется, – тело ребенка со следами еврейского обряда. Например, с вырезанным сердцем.

– Да, но как ты собираешься связать Кастро с этим диким поступком?

– Я проберусь в его контору, спрячу сердце, а заодно стащу оригинал завещания, – объяснил Энрике: казалось, он все продумал заранее. – Потом мы сообщим инквизиции. Они проведут обыск, найдут доказательства, и дело в шляпе.

– Но это напоминает насмешку над страстями и смертью Христа, а значит, его скорее можно ожидать на Страстной неделе, – возразила донья Франсиска. – Бессмысленно проводить церемонию в преддверии Рождества.

– Не важно, матушка, главное – пустить слух о том, что в Граде орудует шайка иудействующих, которые притворяются христианами. Весь Мадрид задрожит от страха, тут-то и обнаружится тело ребенка без сердца. Все сочтут его жертвой еретического ритуала, и не имеет значения, что́ на дворе – Рождество, Пасха или Зеленый Сантьяго[32]. Поднимется такой переполох, что никто и не вспомнит про календарь.

– Ладно, будь по-твоему. Но где ты возьмешь детское сердце, а заодно и ребенка без сердца?

– Не беспокойся, – загадочно ответил Энрике. – Я обо всем позабочусь.

– Что это значит? – встревожилась донья Франсиска. – Не станешь же ты убивать дитя?

– Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете? Достать мертвое тело не так уж сложно. Улицы кишат бездомными, которые мрут как мухи, особенно в нынешние холода.

– Да, но сердце! Думаешь, это просто – вырвать его у мертвеца?

– Что тут сложного? Затяну пояс покрепче и за дело, – нетерпеливо воскликнул Энрике. – Или вы предпочитаете, чтобы я обратился за помощью к лекарю?

– Я предпочитаю, чтобы на костер отправили нотариуса, а не тебя, – сердито выпалила донья Франсиска. – Так что умерь язвительность, она неуместна. Я опасаюсь твоих выходок больше, чем овечка – волков. Ты уже успел наломать дров, одна твоя коллекция волос чего стоит, и мое беспокойство вполне оправдано.

– Успокойтесь, матушка. Обещаю, что буду в высшей степени осторожен.

– Как мне успокоиться, Энрике? Это безумная и чертовски опасная затея. Что, если тебя застанут в конторе с сердцем в руках? Одно дело – кража документов, другое – подобное варварство.

– Уверяю вас, со мной ничего не случится. Я все сделаю быстро и сразу исчезну. Комар носа не подточит.

– Если ты заранее подготовишься, поиск завещания не займет много времени, – стала размышлять донья Франсиска, немного успокоившись. – Оно составлено недавно, а нотариусы обычно медлят, прежде чем занести свежие документы в учетную книгу. Пока суд да дело, на столе скапливается целая стопка бумаг.

– Я все это учту.

– Обработай сердце водкой и солью, а затем заверни в льняную ткань. Так ты замедлишь разложение, и вонь не привлечет внимание нотариуса.

– Где вы этому научились? – восхитился Энрике.

– Египтяне хранили свои мумии с помощью особого состава, в который добавляли смолу и другие вещества, но в нашем случае достаточно соли и водки. Когда ты этим займешься?

– Завтра на рассвете. Не хочу откладывать в долгий ящик.

– Что ж, да хранит тебя Бог, – вздохнула донья Франсиска. – Равно как и этого Себастьяна Кастро. Сожалею о судьбе, которая постигнет его, уж он-то точно нас не обидел. Но выхода нет: я не позволю ублюдку купаться в роскоши за счет моего состояния. Только через мой труп!

* * *

Ночная тьма обступала его со всех сторон. Холод обжигал лицо, капли тумана от ледяного ветра превращались в кристаллики, и наконец, началась метель. Больше озабоченный стоявшей перед ним задачей, чем ненастьем, Энрике ехал трусцой по дороге к Горелой мельнице.

К счастью, узнать его было невозможно: он закутался в непромокаемый бурнус, на лицо надвинул широкополую шляпу, на голову натянул теплый суконный шлем, а на руки – перчатки, сделавшись темным силуэтом с глазами и носом. Дорога была пустынной, но он не зажигал лампу и, ведомый внутренним компасом, направлял коня осторожно и неторопливо.

Прибыв на место, он не