Кровавый навет - Сандра Аса

На Рождество в Граде готовили еще одно распространенное блюдо, которое так полюбилось мадридцам, что его начали подавать и в другие праздники – на святого Антония, святого Георгия, святую Риту и святого Симеона. Независимо от календаря, в любое время года, так называемое «белое лакомство» – пюре из измельченной грудки каплуна или курицы, рисового крахмала, молока, миндаля и сахара – сводило с ума как богатых, так и бедных. Его популярность достигла таких высот, что в итоге породила особое ремесло: тех, кто им занимался, звали белоделами. Уверяя, будто продают «подлинное белое лакомство аристократов», эти ремесленники подсовывали то, что лишь отдаленно напоминало это вкуснейшее блюдо. Поскольку ингредиенты обходились слишком дорого, что вынуждало устанавливать цены, недоступные для постоянных клиентов, хитрецы снижали затраты, кладя меньше птичьего мяса и больше крахмала. Получалась сладкая смесь, довольно приятная на вкус и белая на вид, которая, однако, лишь отдаленно напоминала настоящее белое лакомство и тем более пищу вельмож.

Объятый предпраздничной суетой, Мадрид готовился к наступлению Рождества. Впрочем, не все разделяли ликование. Так, в особняке Валькарселей вместо веселого звона бубенцов царила тревожная тишина.

После стычки в библиотеке дон Пелайо не перемолвился ни словом ни с доньей Франсиской, ни с Энрике. Он даже не поинтересовался здоровьем сына: под конец бурной вечеринки тот занемог, и его тошнило до рассвета. Донья Франсиска, напротив, терзалась всю ночь и успокоилась лишь после того, когда лекарь обнаружил у ее сына «влажный живот» и пообещал, что юный Валькарсель поправится, однако ему показаны постельный режим и ромашковый настой.

Так и вышло. Энрике исцелился телом, дух же его пребывал в жесточайшем смятении. Его терзала мысль о том, что дон Пелайо назначил своим наследником ненавистного Мигеля; возбуждение из-за пропавшей Боусы, лихорадившее Град, тоже не способствовало душевному спокойствию.

Тем не менее новости были не такими уж плохими для него. Во время расследования причастность Валькарселей к исчезновению девицы установить не удалось. Слуги заявили, что не заметили отсутствия Энрике во время праздника, он сам, а также его родители были с гостями от начала до конца торжества. Засвидетельствовали они и присутствие Канделы, хотя показания на этот счет выглядели менее убедительными: ни один не сомневался, что видел ее в начале, однако кое-кто заявил: «Когда все закончилось, я, кажется, видел, как она возвращалась домой, но я в этом не уверен». Поскольку, по мнению полиции, утверждения «кажется, так оно и было», вместе взятые, служили доказательством невиновности владельцев поместья, дознаватели пропустили мимо ушей слова «я в этом не уверен» и пришли к выводу, что, если девица испарилась по дороге домой, а все указывало на это, Валькарсели вне подозрений. Имелись еще два доказательства, подкреплявшие такой вывод: встреча хозяев в библиотеке после торжества и последующее недомогание Энрике.

В то утро, когда Хуан обнаружил Антонио на холме у дороги к Горелой мельнице, в особняк Валькарселей явился юный посыльный с конвертом, на котором виднелось имя дона Пелайо и надпись: «Лично в руки».

– Дон Пелайо вышел и не сможет вас принять, – ответил лакей, когда юноша назвал имя получателя. – Оставьте конверт мне, и я позабочусь о том, чтобы хозяин его получил.

– Я должен передать его лично в руки дону Пелайо и в доказательство этого получить его подпись. Если это не причинит неудобств, я бы предпочел подождать его здесь.

– В чем дело, Конрадо? – спросил закутанный в шелка Энрике: как раз в это мгновение он появился в дверях, направляясь в церковь.

– Доброе утро, сеньор, – поклонился лакей. – Дону Пелайо принесли какое-то послание. Поскольку хозяина нет, я предложил забрать конверт, но, очевидно, он должен быть передан ему лично в руки.

– Дон Пелайо – мой отец, юноша, – сухо бросил Энрике посыльному. – Давай сюда пакет и ступай прочь.

– Мне очень жаль, кабальеро, – невозмутимо, хотя и несколько растерянно, отозвался посыльный. – Меня отправили лично к дону Пелайо.

– А я отправлю тебя в Мансанарес пинком под зад, если ты не послушаешься меня, идиот, – пригрозил Энрике, приближаясь к юноше на опасно близкое расстояние.

Полагая, что его собираются вздуть, юноша испуганно отскочил назад, и конверт выпал у него из рук. Увидев штемпель нотариуса, Энрике догадался о содержимом и поспешно поднял его.

– Прошу вас вернуть его мне, сеньор. Я должен передать его…

– …Дону Пелайо, – осклабился Энрике, осматривая конверт. – Ты это уже говорил. Дыши спокойно, я обо всем позабочусь. А теперь убирайся с глаз моих долой.

– Хорошо, но тогда подпишите квитанцию, – уступил посыльный; опасаясь, что дело может принять дурной оборот, он решил побыстрее ретироваться.

Энрике вернулся в дом, но вместо того, чтобы поставить свое имя, подделал подпись дона Пелайо. Затем поднялся в свои покои, вскрыл конверт и извлек несколько листов веленевой бумаги, аккуратно исписанных и сшитых ниткой из испанского ковыля. На полях каждого листа были изображены крестик, буква «S» и буква «C», а внизу стояла латинская пословица: «Verba volant, scripta manent».

– «Я, Себастьян Кастро, присяжный нотариус Града и Двора Мадрида, шестнадцатого ноября 1620 года от рождения Господа Нашего, подтверждаю, что сеньор Пелайо Валькарсель де Лосойя-и-Торрехон изъявляет последнюю волю», – прочитал он.

Пожирая глазами текст, он все более разгорался от гнева и, не в силах продолжать чтение, разразился отборной бранью.

– Чертова скотина! Чудовище из преисподней!

– Что случилось? – спросила донья Франсиска: направляясь к своему помосту и услышав крики, она встревоженно вошла в комнату. – Сынок, что происходит?

– То, что мой отец, помрачившийся в уме, объявил нам свою волю, – вскричал Энрике, протягивая ей листок. – Он завещает этому уроду Мигелю Пинеда-дель-Кампильо. Пинеда-дель-Кампильо, матушка! Лучшее поместье Валькарселей! Помимо ренты, проживающих там слуг и прочего добра он передает ему Пинеда-дель-Кампильо!

– Святое небо! Это что, новое завещание? Где ты его взял?

– Не важно, где я взял, лучше взгляните сами.

Донья Франсиска начала перелистывать страницы. В отличие от Энрике, который успел прочитать всего пару пунктов, она дошла до последнего, и у нее подогнулись колени.

– Вот почему он не признался в своих шашнях, когда я требовала объяснений, – прошептала она, дрожа. – Оказывается, нотариус уже узаконил эту галиматью.

– Что значит не признался? – растерялся Энрике. – Плевать он хотел на наши протесты.

– Он не все рассказал, сынок. О главном он умолчал.

– Что вы имеете в виду?

– Ты ведь не дочитал до конца, верно? Он признает, что он – отец Мигеля. Вы с Мигелем не кузены, Энрике, а единокровные братья.

– Братья? – пробормотал Энрике, выхватил у нее бумаги и, побледнев, отыскал нужные строки. – Да растерзает его тысяча чертей! Скажите