Кровавый навет - Сандра Аса

Выхватив кинжал и изготовившись к бою, Хуан подался вперед, но тут же остановился: в некотором отдалении от него стоял Антонио.

Сначала Хуану показалось, что перед ним не мальчик, но призрак. И он был недалек от истины – за неделю холод изменил Антонио до неузнаваемости: губы посинели, нос побагровел, из ноздрей свисали оледенелые сопли, щеки были обожжены морозом, из-под шляпы выглядывали белые от инея волосы. Вид мальчика ужаснул Хуана, но еще больше его встревожило другое: Антонио дрожал как лист, и не только от холода. Округлившиеся глаза не моргали, а еще… он кутался в одеяло Матео.

– Что случилось? Где брат?

Антонио, молча глядевший на него, не шелохнулся.

– Чего застыл как истукан? – рявкнул Хуан вне себя от тревоги. – Отвечай! Где Матео?

Напуганный его криком, малыш уселся на землю и спрятал лицо между колен.

Стараясь успокоиться, Хуан присел с рядом ним и заговорил мягче:

– Прости. Я был уверен, что вы уже на пути к Севилье, и тут вдруг ты, перепуганный вусмерть, да еще и без Матео. Я погорячился. Ты меня прощаешь?

Все еще пряча лицо в ложбинке между колен, Антонио кивнул.

– А теперь поведай, что произошло.

Мальчик вжался лбом в колени и замотал головой.

– Если ты мне не объяснишь, я не смогу тебе помочь.

Антонио поднял залитое слезами лицо и снова уткнул его колени.

Сознавая, что случилось непоправимое, а малыш слишком напуган и не может сказать, Хуан чуть не плакал от отчаяния.

– Ладно. Это потом. Мне нужно знать лишь одно: ждать нам Матео или нет?

Антонио не ответил.

– Давай же! Мне нужно только «да» или «нет», и, клянусь святым Тростником, я больше не буду тебя донимать. Скажи, Матео… вернется?

Антонио скорбно опустил подбородок и повернул голову вправо, потом влево.

Сжав кулаки, Хуан нахмурился. Похоже, тем вечером, когда он в последний раз видел друга на этом самом холме, они простились навсегда. Глубокая печаль сжала его грудь.

– Ты знаешь, где находится… тело? – пробормотал он, едва выдавив из себя последнее слово.

Мальчик покачал головой. Хуан притянул его к себе и крепко обнял.

– Успокойся, малыш, – прошептал он. – Все будет хорошо.

Однако Антонио и не думал успокаиваться. Внутри него бушевала буря, и он по-прежнему не мог ничего объяснить. В эти семь дней его все время одолевала бессонница, а стоило смежить веки, как ему мерещился окровавленный Матео с клинком в груди. Тогда он таращил глаза, стараясь не моргать, и отгонял ужасающее видение, но усталость с каждым разом все настойчивее брала свое.

Свернувшись клубочком возле Хуана, он подумал о том, что, быть может, под боком у него удастся прогнать видение, не подражая совам, и, решив попытать счастье, медленно закрыл глаза. Вглядываясь во тьму на обратной стороне век, он убедился в том, что уловка сработала: значит, рядом с Хуаном он в безопасности. Затем он подумал о том, что отец Хуана не позволит ему воспользоваться этим чудесным средством: запрет сына дома и продолжит колотить, а его выставит за дверь. Это означает вечное бдение, а такого мучения он не вынесет. Предвидя подобный исход, он беспокойно зашевелился, затем услышал слова Хуана:

– Я не покину тебя, коротышка. Если папаша нас поймает, он мне голову оторвет, но я его не боюсь. Я тебя не оставлю.

Антонио испытал огромное облегчение. Он смог наконец закрыть глаза и уснуть.

14

Семейные тайны

Ноябрь подходил к концу, и Мадрид охватило предвкушение Рождества.

Пласа-Майор наводнили стаи индеек и каплунов; прилавки площади Санта-Крус ломились от турронов, гирлаче[30] и марципанов, в монастырских пекарнях изготавливали горы конфет, наполнявших воздух восхитительным ароматом. На улицах стучали в бубны и барабаны; приветствия все чаще заканчивались словами «счастливого Рождества, и дарует нам Господь благоденствие»; в храмах звучали вильянсико[31], а нанятые Советом герольды сообщали о предстоящей установке праздничной иллюминации в наиболее оживленных местах.

В эти дни мадридцы испытывали небывалое воодушевление, но также шли на небывалые траты; в первую очередь, деньги уходили на еду, хотя каждый совершал покупки в соответствии со своими возможностями.

Владельцы льняных скатертей приобретали хамон из Серденьи и Ламего, слойки со свиной требухой, молочных поросят в сырной подливке, куропаток в айвовом соусе, савойские бисквитные пироги с телятиной, припущенных цыплят, лесных голубей в черном маринаде, форель, обжаренную с беконом, птицу по-немецки, бараньи ноги, говяжий паштет и вожделенных морских лещей.

Те, чей стол был поскромнее, старались не отставать, пополняя свои скудные запасы и заменяя птичьи желудки на жареные мозги с салом и яйцом, салат латук – на куриные тефтели, жареного кота – на говяжью рульку, треску – на бараньи ножки, а свиное сало – на оливковое масло. В жаркое вливали меньше уксуса и больше фруктового сока; перца употребляли меньше, добавляя зато щепотку шафрана; лук уступал место айве, чеснок – сыру, а ржаная краюха – мягчайшему белому хлебу. В кашу клали немного торресно, в хлебные крошки – кусочек хамона, в олью-подриду – двойную порцию нута, если же в жаркое крошили кровяную колбасу, а то и вовсе говядину, празднество приобретало имперский размах.

Из чего бы ни был пошит кошелек, из бархата или заскорузлой кожи, на рождественском столе не было недостатка ни в карраспаде, подогретой смеси вина, воды, меда и специй, ни в жареной птице, качество которой соответствовало достатку. Представители среднего класса выбирали курицу, достойное, но дешевое блюдо, а богачи лакомились нежнейшим и очень дорогим молочным каплуном.

Низы также потребляли каплуна, хотя в несколько ином виде. Его звали «галерным каплуном», он не отличался тучностью, и его не надо было жевать. По сути, это была похлебка из шпината, чеснока, костлявых анчоусов, масла, уксуса и соли, которая больше радовала тоскующее сердце, нежели утоляла голод. Обычно ее заедали кусочком бисквита, разновидности хлеба, который выпекали дважды – сперва держали на открытом жару, затем подсушивали на углях, чтобы он дольше хранился, отсюда и название – bis («двойной») и coctus («печеный»). Назвать хлебом твердый как камень сухарь, изготовленный из грубых отрубей вместо доброй хлебопекарной муки, к тому же без добавления дрожжей, было настоящим великодушием, достойной причиной для канонизации. Всего более он походил на суровую монастырскую пищу: на вкус напоминал картон, застревал в горле и был настолько твердым, что его приходилось как следует размачивать в «каплуне», иначе зубы ломались при первом же укусе.

Злополучное сочетание убогой баланды и прогорклого сухаря годилось лишь для каторжников на галерах, однако в иных случаях