Кровавый навет - Сандра Аса

Миновала неделя, прежде чем Хуан смог поучаствовать в происходящем. Его отец устроился в бригаду, чинившую фонтан Буэн-Сусесо, и мальчик обрел свободу.

Едва держась на ногах после отцовских побоев, он побрел на Пласа-Майор, где обычно промышлял Матео. Не обнаружив его в привычном месте, он опросил разносчиков, но те лишь пожали плечами и, объяснив особенности своего ремесла, предложили поискать его на площади Себада, где работы хватало всем, а заодно на улицах Алькала, Аточа или Сан-Бернардо.

Ни в одном из указанных мест Матео не нашелся. Сбитый с толку Хуан отправился к церкви Виктория, где частенько попрошайничал Антонио, но и там потерпел неудачу. Он навел справки в лавках на Сан-Фелипе и даже расспросил владельцев заведений, где торговали деревянными лошадками, поскольку мальчик обожал лошадей и часто обходил прилавки в поисках любой относящейся к ним мелочи.

Поскольку и тут его ожидало разочарование, он прошелся по Калье-Майор, миновал Пуэрта-де-Гвадалахара, пересек Платериас, заглянул на площадь Сан-Сальвадор, перешел через улицу Альмудена и завершил свои поиски неподалеку от Алькасара. Матео и Антонио как сквозь землю провалились.

Возвратившись к Пуэрта-дель-Соль, он попал в настоящую давку, поскольку там одновременно оказались похоронная процессия и шествие публичного позора. Первую возглавляли послушники из церкви Сан-Хинес со своими колокольчиками, за ними, препоручая Богу душу умершего, следовал священник, несколько служек несли на плечах гроб, а вокруг стенали плакальщицы, не всегда скорбевшие с одинаковым тщанием: в зависимости от щедрости родственников умершего они рыдали навзрыд или же берегли слезы для более подходящего случая.

Замыкали процессию доктринеры, воспитанники сиротского дома. Коллегия Сан-Ильдефонсо для доктринеров, как называли детей-сирот, находилась на улице Сан-Франсиско и принимала на попечение детей в возрасте от семи до девяти лет, оставшихся без родителей; в Мадриде этих сирот называли «детьми Доктрины» или «доктринерами». Их литании звучали на всех торжественных процессиях: дети сами должны были зарабатывать себе на пропитание, участвуя в общественных мероприятиях, например скрашивать своим присутствием последний земной путь усопшего, которому предстоял Страшный суд.

Позади, наступая им на пятки, следовали участники шествия публичного позора. Глашатай выкрикивал имя женщины, виновной в двоемужии, а также объявлял о каре за упомянутое преступление: сто ударов плетью и позорное шествие. Обвиняемая – обнаженная пожилая женщина, чья иссохшая плоть не предполагала ни двоемужия, ни иных плотских прегрешений, – сидела верхом на осле; ее руки были связаны, а на голове красовался колпак.

Палач небрежно хлестал ее по спине, так что большинство ударов приходилось на бедное животное. И однако, осужденной приходилось несладко: помимо сыпавшихся на ее спину ударов, часть которых все-таки достигала цели, участвовавшие в шествии горожане швыряли в нее горох, червивые овощи, тухлые яйца и даже камни. К счастью для осужденной, они не отличались меткостью, и метательные снаряды по большей части попадали в бедного ослика, который нес свою наездницу по городским улицам. Уши его обвисли, а на морде было написано унылое смирение.

Хуан вынырнул из толпы и устремился по улице Пресьядос. Выйдя на площадь Санто-Доминго, он пробежал по улице Сан-Мартин до Ред-де-Сан-Луис, затем по Монтера, служившей ее продолжением, и через некоторое время вернулся на Пуэрта-дель-Соль. К тому времени от похоронной процессии и позорного шествия не осталось и следа, на площади воцарилось спокойствие, и он осмотрелся в надежде увидеть Матео. В этих местах обычно околачивались приезжие, становившиеся легкой добычей нищих и бродяг. Одни выпрашивали подаяние, другие добывали его самостоятельно. И в том и в другом Матео был настоящим докой: он частенько попрошайничал, изображая безнадежную хромоту, которая не мешала ему, улучив мгновение, стянуть кошелек, полный монет, и умчаться с ним быстрее борзой собаки. Однако мальчика не оказалось ни среди нищих, жалобно клянчивших подаяние у приезжих, ни среди тех, кто их обирал.

Больше искать было негде, и Хуан отправился к тайнику в церкви Сан-Андрес, где с изумлением убедился в том, что добыча с постоялого двора Пейне осталась нетронутой. Озадаченный, он прислонился к стене и после минутного размышления решил наведаться на холм у Горелой мельницы, где простился с обоими братьями.

Добравшись до вершины холма и никого не обнаружив, он сдался и в изнеможении растянулся на земле. Соприкосновение со снегом и льдом, покрывавшими холм, принесло избитой спине такое облегчение, что он удовлетворенно вздохнул. Наслаждаясь блаженным ощущением, он размышлял над двумя единственными причинами таинственного исчезновения братьев: либо с ними что-то случилось, либо они от чего-то сбежали.

Первое казалось маловероятным. Хуан не верил, что несчастье произошло с обоими братьями одновременно: если бы один попал в передрягу, другой никуда бы не делся и, разумеется, забрал бы спрятанные в Сан-Андресе деньги. Зато бегство выглядело вполне вероятным: в Мадриде царила невыносимая нищета, а забота о неразумном малыше еще более затрудняла жизнь; Матео давно уже подумывал перебраться в Севилью. По его словам, климат там был куда благодатнее, а плутовское ремесло могло обеспечивать безбедное существование. Должно быть, они отправились на юг.

Хуана не удивило то, что Матео не сообщил ему о своих планах. Мальчик знал, что, несмотря на побои, Хуан не бросит отца, а потому не предлагал ему бежать вместе. То, что с ним никто не простился, тоже было в порядке вещей. Воры, суровые парни, не любили сантиментов и старались их избегать, в том числе при расставании. Значит, пока он сидел под домашним арестом, Матео подался на юг.

Итак, загадка была разрешена. На лице Хуана нарисовалась печальная гримаса. Отрадно было представлять друзей на теплом берегу Гвадалквивира, вдали от проклятой стужи, но как же он будет по ним скучать!

Поскольку обледенелая земля даже сквозь одежду успокаивала боль от побоев в спине, он решил полежать еще немного и заодно дать себе небольшой отдых. Весь в синяках, истощенный и голодный, он улегся поудобнее, закутался в шерстяное одеяло, закрыл лицо шляпой и через несколько мгновений задремал.

Внезапно что-то коснулось его головы.

Он мигом открыл глаза, пришел в себя и понял, что́ его разбудило. По коже пробежала дрожь.

Это был волчок, который он подарил Антонио в день их знакомства. Мальчик обожал игрушку и не убежал бы без нее ни в какую Севилью.

– Кто здесь? Антонио, это ты? Кончай валять дурака и немедленно вылезай. Это не смешно! Я носился по Граду как ужаленный, разыскивая вас обоих.

Ответом ему стал лишь яростный вой ветра.

– Кто здесь, черт побери? Если вы обидели владельца этого волчка, я вам кишки выпущу.

За спиной хрустнула ветка,