Кровавый навет - Сандра Аса

– Я вам не верю. Вы сказали, что займетесь этим делом, и сразу после ваших слов он занемог. Это внезапное недомогание вряд ли произошло без вашего участия, а потому я спрашиваю без обиняков: вы его отравили?

– Я – его?.. Как смеешь ты обвинять меня в таком зверстве? У него лихорадка, что часто случается зимой. Возможно, он простудился еще до твоего дня рождения, вот и молол чепуху.

– Я думал, мы с вами заодно, но, видимо, ошибался, – разочарованно вздохнул Энрике, встал и направился к двери. – В таком случае приберегу свои новости для не столь циничных ушей. Приятного вечера.

– Ты не имеешь права держать меня в неведении! Что у тебя за новости?

– Выкладывайте все начистоту, и я тоже все расскажу.

– Ладно, твоя взяла. – Донья Франсиска покраснела и, понизив голос, добавила: – Я… я подлила ему цианида. Иногда один яд ослабляет другой, и, боюсь, это тот самый случай.

– Так я и знал, – пробормотал Энрике, и взгляд его потемнел.

– Если знал, зачем спрашивал? – выпалила донья Франсиска, красная как мак: ее мучил стыд, а заодно, хоть она и отказывалась в этом признаться, угрызения совести.

– Положение наше таково, что либо мы будем идти рука об руку, либо сорвемся в пропасть. Не говоря уже о том, что это крайне опасно. Если нас поймают, нам грозит смертная казнь.

– Я все делаю так, что никто ничего не заподозрит.

– Вы действительно считаете, что без этого не обойтись? – Голос Энрике дрогнул: несмотря на множество совершенных им злодеяний, отцеубийство смущало его совесть. – Возможно, есть и другой выход.

– Ты готов что-то предложить? – возразила донья Франсиска с вызовом, как палач, возомнивший себя жертвой. – Он должен умереть, сынок. В противном случае не было бы нужды отправлять нотариуса на костер, он обратился бы к другому, а мы остались бы ни с чем.

Энрике сам удивился искренней печали, овладевшей им: значит, он все еще не разучился испытывать любовь, жалость, сострадание и другие возвышенные чувства к кому-то еще, кроме матери. В его бесчувственном сердце имелся уголок, предназначенный для отца.

– По-своему вы правы, – отозвался он упавшим голосом. – Но ваше равнодушие сбивает меня с толку. Я думал, вы его любите.

– Я любила его так же страстно, как сейчас ненавижу, – ответила донья Франсиска, и румянец на ее щеках внезапно сменился мертвенной бледностью, свидетельствовавшей о душевном страдании. – Отдать другому то, что по праву принадлежит мне, равносильно глубочайшему унижению, однако в порыве христианского милосердия я, возможно, сумела бы его простить. Но поселить в моем доме ублюдка, зачатого на чужом ложе, окружить его вниманием, которое должно всецело принадлежать тебе, заставлять меня любить его, а затем завещать ему наследие моих предков, раззвонив на весь свет о своем отцовстве, а значит, неверности законной супруге… Нет, Энрике! Подобная низость не достойна пощады. Это насмешка над моей репутацией и моей верностью, которую я не смогу ему простить. Да осудит меня Господь, предав вечному огню… Я согласна претерпеть все муки ада, если мой грех помешает его торжеству.

Умолкнув, донья Франсиска бессильно уронила голову. Она словно забыла о присутствии Энрике, оказавшись лицом к лицу со своей решимостью, и теперь силилась осмыслить ее, найти какие-то оправдания, нащупать главный довод в пользу тягчайшего из преступлений: лишения жизни.

– Я этого не заслуживаю. – Она не могла остановить поток жалоб: страдания разбили ей сердце и лишили ее счастья. – Я всегда была доброй женой и самоотверженной матерью. Он обязан был меня уважать, изливая на меня те же милости, которые получал. Все сложилось иначе, но, несмотря на то что он оскорбил меня и наплевал на мои чувства, мне больно лишать его завтрашнего дня. Я любила его больше жизни, гордости и чести. Я бы с готовностью приняла смерть за этого негодяя, не достойного ни единой моей слезинки, и – вот насмешка судьбы! – пришло время, когда я сама готова его уничтожить. Он вынудил меня пойти на это убийство и одновременно самоубийство: после его смерти моя душа умрет вместе с ним.

– Я вас понимаю, нет никакой нужды оправдываться передо мной! – воскликнул Энрике; выслушав душераздирающие слова матери, единственного человека, которого он действительно любил, он поспешил утопить в гневе жалость к дону Пелайо, и в его глазах снова зажегся яростный блеск. – Готов поклясться, что я был бы счастлив, если бы события развивались иначе. В конце концов, речь идет о моем отце, и, признаться, это решение нисколько меня не радует, но он ранил меня слишком тяжело, а его поведение породило во мне злобу и боль, которые я не могу, не имею права не замечать.

– Собаке – собачья смерть, – заключила донья Франсиска, вытесняя печаль ледяным презрением. – За годы лжи и предательства он вырыл себе могилу. И ныне я окроплю эту могилу, но не слезами, а цианистым калием.

– Как вы заставили его принять яд, если не перекинулись с ним ни словом? – спросил Энрике, не без усилия отбросив сантименты и сосредоточившись на практической стороне вопроса.

– Твой отец пьет после ужина миндальный ликер, и, поскольку он так и не назначил слугу, ответственного за дегустацию, я воспользовалась его опрометчивостью и подлила в графин яд, по вкусу напоминающий горький миндаль. Вот он и пил понемногу каждый вечер. Но чтобы наши планы увенчались успехом, я не буду покушаться на его жизнь до тех пор, пока нотариус жив. А как только его не станет, накапаю в графин смертельную дозу.

– Очень умно, матушка. Вы меня не разочаровываете.

– Благодарю, – отозвалась польщенная донья Франсиска, подавив последние сожаления. – А еще мне известно, что дон Фройлан Хиральдо понятия не имеет о существовании второго завещания. Значит, мы можем быть спокойны. Итак, свою часть работы я выполнила. А ты?

– Я раздобыл оригинал.

Энрике протянул ей папку с завещанием, и она принялась жадно перелистывать страницы, не в силах сдержать ликующих возгласов.

– Отлично, сынок! Сейчас же его сожгу. А кровавый навет?

– Я все сделал. Детское сердце стынет в конторе Себастьяна Кастро.

– Я бы предпочла не знать, где ты его раздобыл.

– Уступлю вашему желанию и не стану углубляться в подробности. Сообщу лишь одну, чтобы вы потом не удивлялись: жертву ритуального убийства обнаружат рядом с телом Канделы Боусы.

– Иисус, Мария и Иосиф! – Донья Франсиска перекрестилась. – Неужто ты в этом замешан! Я заметила, что в праздничный вечер ты исчез, а потом вернулся.

– Что за чушь, матушка! Я не вожусь со всяким сбродом. Повторяю вам, в тот вечер у меня была прекрасная чаровница.

– Откуда же ты