Кровавый навет - Сандра Аса

Понемногу являлись два остальных сословия. Во-первых, знатные господа, главные потребители письменного слова, ведь только они умели читать и могли за него расплатиться. Во-вторых, простолюдины, которые больше ценили слово звучащее: оно не требовало специальных навыков, равно как и оплаты, и, ко всеобщей радости, служило для распространения сплетен, потребность в которых была почти так же велика, как и в пище.

Именно ради сплетен на ступени Сан-Фелипе приходили как распространители, так и потребители новостей. Зачастую эти новости представляли собой слухи, иной раз измышления, главным же образом – то, что составляло суть говорильни: ложь.

Все про это знали, и всех это устраивало: в столице интриг и злословия любой повод поболтать восторженно приветствовался. Реальные происшествия обсуждались, нереальные измышлялись, умершее воскрешалось, не желавшее умирать изничтожалось, а не готовое родиться яростно выпихивалось на свет Божий. Иными словами, если кто-то решал пустить сплетню, достаточно было явиться на ступени, выразить вслух некую догадку и подождать, пока она не облачится в слова, что случалось всегда, рано или поздно.

Бурлящая одиннадцатичасовая круговерть заканчивалась в двенадцать, когда звонили «Ангелюс». Колокола возвещали о начале молитвы, но вскоре она заканчивалась, люди шли обедать, и на месте недавней толчеи оставались только члены монашеской общины Сан-Фелипе, а также члены общины несколько иного рода, располагавшейся напротив монастыря, в переулке Дуда. Это был «Солерас», известный всему городу дом терпимости, существовавший еще во времена Филиппа Второго. Впрочем, в те годы заведение имело куда более приличествующее ему, хотя и чересчур прямолинейное название: «Дом проституции».

Вскоре после его открытия король начал получать жалобы от монахов из Сан-Фелипе, у которых в голове не укладывалось, ка́к горнило сладострастия может стоять на одной улице со святой обителью. Поднялся такой шум, что в конце концов монарх уступил и переместил бордель на другую улицу, выходившую на Пуэрта-дель-Соль.

Владельцы заведения покрыли свои расходы на переезд с помощью двух хитрых маневров. Сначала они отказались от названия «Дом проституции», заменив его на «Солерас», что было разумно: новое имя звучало не так прямолинейно и куда респектабельнее. Затем, решив разрекламировать чувственные услуги, они не придумали ничего лучшего, как использовать Мадонну, некогда похищенную из толедской часовни. Ей отпилили руки, накрасили лицо и нарядили в обычную для проституток короткую накидку. Затем, установив ее на балконе, владельцы наняли карлика, приказали ему спрятаться позади фигуры, выставить вперед руки и играть на скрипке или же приветственно размахивать ими, будто сама статуя приглашает мужчин войти. Так на балконе заведения Мадонна обрела новую жизнь.

Поскольку прежде никто не осмеливался восхвалять похоть столь открыто, новость передавалась из уст в уста, и вскоре весь город узнал, что «Дом проституции» переехал и теперь называется «Солерас», а публичная женщина побуждает грешить, выставляя себя на балконе.

Уловка увенчалась успехом, принеся заведению невиданное процветание, но потом один монах увидел «публичную женщину», узнал в ней Мадонну и, вне себя от возмущения, поднял крик до небес, после чего дело передали в руки инквизиции. Трибунал вынес хозяевам суровый приговор, карлика сожгли на костре, а публичный дом закрылся, но через некоторое время переехал на прежнее место, в переулок Дуда, встревожив монахов из Сан-Фелипе, поскольку им вновь пришлось соседствовать с лупанарием: последний, зализав раны, открылся вновь под прославленным названием «Солерас», и, что хуже, клиентов стало гораздо больше, чем до переезда.

Отмыв поруганную Мадонну, присвоив ей звание «Мадридской Богоматери» и поместив в часовне Общей больницы, власти приказали снести здание колыбели порока и возвести на его месте монастырь.

Свежепостроенный дом Божий передали под покровительство святого Дамаса и в качестве компенсации городу, откуда была похищена Пресвятая Дева, подарили обутым кармелитам из Толедо. Но мадридцы, любившие раздавать прозвища, презрели святого Дамаса и называли улицу, где открыли обитель, равно как и сам монастырь, исключительно именем кармелитов. Так возникли монастырь Нуэстра-Сеньора-дель-Кармен и улица Кармен[34].

На следующее утро после разговора с доньей Франсиской Энрике отправился на ступени Сан-Фелипе в самое хлопотливое время – одиннадцать часов утра. Не желая быть узнанным, он выбрал скромную одежду, какую носили местные завсегдатаи: кальсоны из простого сукна, ропилья из байеты[35] и грубые башмаки из невыдубленной бараньей кожи. Шляпа скрывала светлые волосы, а край черного шерстяного плаща – лицо, в частности голубые глаза, чей взгляд навсегда отпечатывался в памяти.

Народу было битком, и разговоры вращались вокруг главного события недели: в предыдущую среду, 25 ноября, принц Астурийский и принцесса Изабелла Бурбонская сыграли свадьбу. Бракосочетание королевских особ стало предметом бесконечных обсуждений, которые сами по себе приносили несравненное удовольствие, а поскольку будущий Филипп Четвертый славился любовью к охоте, женщинам и охоте на женщин, тот факт, что торжество состоялось в Эль-Пардо, королевских охотничьих угодьях, заставлял мадридцев изощряться в остроумии.

Где он больше преуспел

Этот наш Филипп-пострел?

За борзой с копьем в руке,

Исчезая вдалеке?

Иль с копьем наперевес

Он на даму шустро влез?

Зараженный всеобщим возбуждением, Энрике перемещался от одной группки к другой, присматриваясь к их участникам. Он собирался присоединиться к кружку ремесленников, настоящих виртуозов в деле распространения сплетен, которые в свободное от посещения говорильни время работали в заведениях, где учителя, чиновники, подмастерья и прочие клиенты обсуждали события так же, если не более, горячо, как на ступенях Сан-Фелипе.

Чутье привело его к компании из четверых человек, которые, по всем признакам, были именно теми, кого он искал. Облокотившись на перила, они наблюдали за дамами, направлявшимися на утреннее богослужение в храм Сан-Фелипе, и вели себя подобно всем прочим: выкрикивали комплименты, дарили улыбки и жевали табак.

– Доброе утро, милостивые государи, – поздоровался он. – Простите за вторжение. Хотелось бы услышать что-нибудь о Канделе Боусе, пропавшей девице. Я не здешний и скоро покину город, но, зная о постигшем ее несчастье, отправлюсь восвояси с легкой душой, услышав, что она в безопасности.

– К сожалению, не могу доставить вам этого удовольствия, маэсе, – отозвался торговец матрасами с улицы Толедо. – Дело застопорилось; хуже того, чем дальше, тем больше пахнет роковой развязкой.

– Вчера в окрестностях Дома семи дымоходов мастеровые изловили какую-то девицу, – ответил суконщик с улицы. – Одета в лохмотья, к тому же без памяти. Ее сочли бродяжкой и поместили в Галеру, но сестры заподозрили в ней Канделу и сообщили семейству Боуса. Обнадеженные родители незамедлительно явились, проделав долгий путь, но напрасно: это была не она.

– Ее исчезновение ужасает, как и бессилие властей, – проговорил Энрике. –