Казанский мститель - Евгений Евгеньевич Сухов

— А так, — усмехнулся Чагин. — Приноровился… Хотя приспосабливался долго. А сейчас работаю с винтовкой как со столовой ложкой. Привычно все!

Выпили еще по стопарю.

— Про то, что медведь тебе руку отгрыз, я в газетах прочитал. Тогда про похождения этого медведя-шатуна все газеты местные писали. Дескать, в лесу объявился шатун, людей жрет что ни попадя. И что отца твоего убили — газеты тоже писали, — закусив соленым огурчиком после выпитой водки, посмотрел на Фрола Николай Трофимчук. — А за что его?

— Он бумаги какие-то вез в Починки, похоже, опасные и изобличающие кого-то. Вот его и убили за это. Чтобы бумаги отобрать…

— А полиция что говорит? — задал вполне резонный вопрос Николай, думая о чем-то своем.

— А что полиция? — с горечью сказал Фрол, подняв на него взор. — Вроде бы ведет какое-то расследование. Но, думаю, ни к чему оно не приведет. Нападение на отца, как я полагаю, было хорошо спланировано, все детали были учтены, свидетелей нападения не имеется, кого и как искать-то?

— Я тоже так думаю, — отозвался Николай. — Я, знаешь, тоже сейчас в таком положении, что никакая полиция не поможет, — начал вроде рассказывать Колян да вдруг замолчал. Желваки его заходили ходуном, он налил себе водки и залпом выпил.

— Так что с тобой такого приключилось? Расскажи, — посмотрел на него Фрол. — Только с самого начала, ага?

Николай Трофимчук посмотрел на вновь обретенного друга и кивнул. Настоящая дружба коррозии не знает.

— После окончания мной училища отец решил, что мне нужно учиться дальше. Он наконец довел до ума свой первый маслобойный завод и стал сооружать второй, собирался оснастить его новейшими прессами и немецкими паровыми машинами. Деньги на это были… Хотел, чтобы все по науке было, чтобы рядом был человек, который в этом деле соображает и которому можно было бы доверять как самому себе. Вот поэтому и отправил меня учиться дальше. Кому еще можно доверять, как не родному сыну, — принялся рассказывать Николай. — Отцова воля, сам знаешь, закон. Доучивался я уже в Нижегородской губернской гимназии. Получив среднее образование, решил приобрести техническую специальность, чтобы разбираться в машинах и в механизмах. Отец на этом настоял, да и мне тоже было интересно. В то время политехнический институт в Петербурге еще не открылся, и таковых было всего два: в Варшаве и Киеве. Но в Варшавском институте не было механического отделения, а маслобойня — это механические прессы, гидравлика, паровые машины и еще много чего, о чем надлежит знать не понаслышке. И не только знать, но и хорошо разбираться. Чтобы суметь починить, если в этом будет надобность. Ну, поехал я в Киев. Поступил на механическое отделение. Когда учился на последнем, четвертом курсе института, отец скоропостижно скончался. И не болел вроде, а сердце взяло и отказало… Сердечный удар приключился, как мне врачи сказали… Ну, что? — уперся взором на какое-то время в никуда Николай Трофимчук. — Поехал в Нижний. Схоронил отца, потом вернулся в Киев доучиваться. Заводы отцовы тем временем были переданы в опеку до моего возвращения и вступления в права наследования. В девятьсот втором году я окончил институт и вернулся в Нижний. Тут-то и обнаружилось, что на заводах отцовых совершилась большая растрата, к тому же опекун с деньгами, предназначенными для уплаты налогов в казну, сбежал невесть куда. Его уже второй год ищут, да все найти никак не могут. За границу, очевидно, улизнул с казенными деньгами. Заранее все приготовил, мерзавец… И теперь на отцовых заводах повисли большие казенные долги почти в полмиллиона рублей, в результате чего заводы были переданы в ведение теперь уже опекунскому совету, состоящему из трех человек: председателя и двух членов. Эти опекуны, мать их дери, передали заводы в конкурсное управление. Дескать, этого требует «Устав о несостоятельности». Поверенный от конкурса, давний и злейший враг отца и главный его конкурент, некто Фабрициус Мартын Янович, имеет личную ставку от дохода обоих заводов в размере пяти процентов. Однако, как мне удалось узнать, доход от заводов отца составил семьдесят тысяч, а Фабрициус показал по документам всего лишь как одиннадцать тысяч с какими-то копейками.

— Получается, что подделал документы?

— Именно так! Около пятидесяти девяти тысяч рублей он прикарманил. — Тут Николай едва не задохнулся от негодования. — Он своровал даже с этих несчастных одиннадцати тысяч. С них ему было положено пятьсот пятьдесят рублей, как его законные пять процентов, а он взял три с половиной тысячи! И управы на него не могу найти! Все только носы воротят.

— А что опекунский совет? Он что, слепой? Не видит ничего? — спросил Фрол, также возмущенный услышанным.

— А что опекунский совет… Сидят там три старичка. — Горькая ухмылка затронула уголки губ Николая. — Председателем у них — отставной чиновник Казенной палаты семидесяти двух лет, получающий сорок рублей, что не густо. Второй опекун — годов под семьдесят, бывший инженер путей сообщения, оклад у него в опекунском совете тридцать два рублика. И третий член опекунского совета — земский доктор, тоже за шестьдесят годов. Получает за свою невеселую службу в совете всего-то тридцать рубликов. Может, они, и правда, не видят ничего по старости лет. А может, купили их…

— Этот самый Фабрициус и купил. С такими-то, как у них, окладами это плевое дело…

— Признаюсь, думаю также.

Трофимчук замолчал, снова поигрывая желваками. Потом разлили по рюмкам водку, выпили. Помолчали скорбно. Фрол переваривал услышанное, а Николай собирался с силами, чтобы рассказывать дальше.

— Так дело обстояло еще месяц назад, — продолжил наконец Николай. — А ныне Министерство финансов, в ведении которого находится надзор за частной промышленностью и торговлей, в счет погашения казенного долга в четыреста семьдесят тысяч — налоги-то в казну завод не выплачивал — решило продать оба завода с молотка. И продали оба отцовых завода стоимостью не менее шестисот тысяч рублей какой-то никому не известной компании за эти же четыреста семьдесят рублей! Да еще с рассрочкой платежа на пятнадцать лет! Получается, заводы отошли этой компании почти даром! — Николай ударил кулаком по столу и какое-то время сидел молча, повесив голову, затем поднял голову и продолжил севшим голосом: — Но и это еще не все… Компания, что приобрела маслобойные заводы, — дутая. Пустышка! На самом деле, за этой компанией стоял Фабрициус. Ему и достались отцовы заводы. А мне опекунский совет — эти три старых пердуна — отступные выдал. Не поверишь: целых четыре тысячи! Как в насмешку… Моя бы воля, — ясно посмотрел в глаза Фролу Николай, — убил бы его без всякого сожаления.

— Ну и убей, —