Мерривейл, Марч и убийство - Джон Диксон Карр

– Боже мой, неужели?

– Да как вы смеете!

– Ох уж эти старые французские традиции! – Том с угрюмым видом сложил руки на груди. – Вроде и слышал о них, и знаю об их существовании, но все равно верится с трудом. Так что там насчет этого Армана де Сенневиля? У него наверняка сальные черные волосы и бакенбарды?

– Вы не должны говорить так о моем женихе и прекрасно об этом знаете!

– Ну хорошо, хорошо!

– Волосы у него действительно черные, а все остальное неправда. Он очаровательный, к тому же один из самых успешных бизнесменов Франции. Арману тридцать пять лет, а у него уже три газеты: две в Париже и одна в Бордо.

– В то время как я…

– Что вы сказали?

– Ничего. Полагаю, он приехал вместе с вами?

– Нет-нет! Он резко возражал против этой поездки. Не мог оставить свой бизнес, и потом, он совсем не говорит по-английски да и Англию не любит. Арман согласился отпустить меня, ведь так захотел его отец. Но предупредил тетю Эстер, чтобы она за мной приглядывала, а то вдруг я окажусь такой дурочкой, что влюблюсь в какого-нибудь скучного глупого англичанина… – Дженни резко осеклась. Она не заметила, как сигарета обожгла ей пальцы, и теперь бросила ее на пол.

Том посмотрел ей прямо в лицо:

– А вы можете так поступить, правда?

– Нет! Никогда! К тому же тетя Эстер и де Сенневили мне этого не позволят.

Пока официантки Стелла и Долли продолжали стучать жестяными банками и звенеть чашками за стойкой невзрачного чайного бара, Том Локвуд принял для себя важное решение. Когда же он заговорил, бодрый голос ничем не выдал его.

– Ну хорошо! Давайте вернемся к делу. Что вас так напугало?

– Вчера вечером, – прошептала Дженни, – меня пытались убить. Кто-то открутил вентиль газового обогревателя в моей комнате. Сделать такое просто невозможно, ведь все двери и окна были заперты. Тем не менее это случилось. А еще я получила записку, в которой говорилось, что я скоро умру. – Взгляд Дженни стал задумчивым. – Меня спасло чистое везение. Но я не хочу говорить о прошлой ночи! Сегодня утром я чувствовала себя больной… Нет, «больная» – плохое слово, правда? Мне было не по себе, но тетя Эстер сказала, что это ерунда и мне станет легче, если я пойду смотреть достопримечательности. Вот поэтому я и оказалась в соборе. Вы хорошо знаете собор Святого Павла?

– Боюсь, давно уже не заходил внутрь.

– Это случилось, – сказала Дженни, – в Шепчущей галерее.

Шепчущая галерея.

Воспоминания о зловещем шепоте щекотали нервы даже в таком прозаичном месте, как чайный бар, за окнами которого непрерывным потоком двигались автомобили.

– Туда нужно подняться по лестнице, – сказала Дженни. – По винтовой лестнице. Вы бесконечно долго взбираетесь по ступеням, пока не начинаете задыхаться, и вам уже кажется, что никогда не попадете наверх. И вдруг перед вами появляется крошечная дверь, и через нее вы входите в галерею.

Том вспомнил, какое яркое впечатление произвела на него когда-то Шепчущая галерея. Она располагалась по кругу, на головокружительной высоте под самым куполом собора. Около двухсот футов в диаметре, и только железные перила не позволяли сорваться и бесконечно долго лететь на длинные ряды складных стульев внизу.

Каждый звук слышался там необычайно четко. Серый свет просачивался сквозь окна и падал на высокие статуи святых, установленные вдоль широкой окружности. Там было мрачно и одиноко. Следил за галереей всего один церковный служитель, облаченный во все черное.

В этот момент Том особенно остро ощутил, как близко к нему находится Дженни, увидел ее приоткрытый рот, услышал быстрое дыхание.

– Я не трусиха, – заявила она. – Но мне там не понравилось. Если сядешь на каменную скамью около стены и кто-нибудь скажет что-то шепотом, даже в двухстах футах от вас, шепот облетит весь круг, превратившись в тихий журчащий голос, который появится неведомо откуда. Пожалуйста, послушайте меня! – с глубокой искренностью добавила Дженни. – Мне нездоровилось, я это признаю. Но я не какая-то там неуравновешенная особа. После того как мне прислали первую записку, в которой говорилось, что я должна умереть, я ко всему отношусь с настороженностью. И вы правы: я никому не доверяю. Но вам верю. И готова поклясться, что это случилось на самом деле. В той сумрачной галерее находилось всего пять человек. Считайте: я, тетя Эстер и кузина Марго. Еще там был толстый краснолицый мужчина, по виду – сельский житель. Он принес сверток с сэндвичами и термос с чаем. И церковный служитель в черном, который рассказывал о галерее. И больше никого! Сначала служитель продемонстрировал нам, что представляет из себя Шепчущая галерея. Он прислонился к стене слева от нас, хотя прижиматься к ней не обязательно. И прошептал что-то, но мы, находясь справа от двери, почти не услышали его. А потом его шепот заскользил под куполом и, набрав ужасающую силу, ударил нам в уши с другой стороны. Служитель сказал что-то о том, как этот собор спроектировал сэр Кристофер Рен. Затем мы разошлись, но не стали сильно отдаляться друг от друга. Скрывать не стану, я разволновалась и с важным видом уселась на каменную скамью. Тетя Эстер и Марго подошли к перилам, которые по кругу огораживали всю галерею, и посмотрели вниз. Марго захихикала и спросила: «Мама, а ты испугаешься, если я спрыгну?» Толстый крестьянин тоже уселся футах в пятидесяти от меня. С невозмутимым видом развернул жиронепроницаемую бумагу и достал сэндвич. Потом налил в чашку чая из термоса и сделал большой глоток. Как раз в эту минуту к нему подбежал служитель, который стоял неподалеку. Его возмутило, что кто-то принес сэндвичи в собор. Мистер Локвуд, я знаю, что я видела. Крестьянин обратиться ко мне не мог, он набрал в рот чая. Служитель тоже. Я хорошо видела его рот, к тому же этот человек находился далеко от стены. Что до тети Эстер и Марго, то это просто абсурд! И потом, они тоже были далеко от стены и стояли, облокотившись на перила. Но кто-то зашептал мне прямо в ухо. По-английски. Это было ужасно. И голос сказал: «В первый раз у меня не получилось. Но во второй – ошибки не будет!» И злобно рассмеялся. А вокруг никого больше не было. – Дженни сделала паузу.

Из-за пережитых в последние дни волнений под глазами у нее залегли тени, а лицо стало мертвенно-бледным. Но страстная мольба в ее голосе нашла отклик в душе Тома, сидевшего напротив.

– Нет, я никому ничего не говорила! – призналась она ему. – Иначе тетя Эстер сказала бы, что я все