Ночь в замке - Вероника Генри

Лизмей прошла по пестрому ковру в кухню, где высокий мужчина с копной белоснежных кудрей что-то мешал в громадном чугунке «Ле Крузе». В нос ей ударил аромат красного вина и чеснока.

– Джерри. Вот она. Наша новая находка. Лизмей.

Джерри подошел к ней, держа на весу деревянную ложку.

– Хьюго не успокоился бы, пока не поймал вас и не заполучил в гости. Он прямо как маньяк-энтомолог, честное слово. И посмотрите, какую роскошную бабочку он раздобыл в нашу коллекцию. – Он взял ее за руки и расцеловал в обе щеки. – Поздравляю с покупкой шато! Нам не терпелось узнать, кто его купит.

– Мы, кажется, были не в себе, – сказала Лизмей. – Это все розэ из «L’Epic».

– О да! Это не вино, а настоящая амброзия! Оно способно толкнуть на безумство. Так, ладно, я предлагаю начать с лука-порея под соусом винегрет. Пойдет? С собственного огорода, разумеется.

– Мм, вкуснятина.

– Держите. – Хьюго вложил ей в руку бокал с золотистым вином. – Попробуйте, а потом скажите, что это не райское наслаждение.

Лизмей пригубила и согласилась, что это оно и есть – как будто пьешь жидкие персики.

– Наше любимое «Вионье». Мы им кого попало не угощаем.

Джерри снова вернулся к плите и принялся колдовать над чугунком, помешивая, приправляя, пробуя содержимое.

Кухня была такой же колоритной, как и гостиная, увешанная косичками из чеснока и луковиц и пучками свежих трав, прованскими кастрюлями и блюдами, корзинами с фруктами и овощами. Тут были деревянные ложки, разделочные доски и стойки с ножами всевозможных форм и размеров, медные сотейники и чугунки. Нигде не было ни одного свободного пятачка. Повсюду стояла какая-то еда в разных стадиях готовности: горка мелко нашинкованного лука-резанца, миска с припущенными абрикосами, дуршлаг со стынущим паровым картофелем. Если бы Лизмей удалось воссоздать в шато хотя бы сотую долю этой атмосферы, гости были бы очарованы.

– Давно вы здесь живете?

– Уже десять лет. Джерри купил этот дом, когда ушел из университета, – кто-то порекомендовал ему обратиться ко мне за советом. И это была coup de foudre[62]. Через две недели я продал свою квартирку в Менербе, где намеревался провести остаток жизни холостяком. И переехал сюда. Еще одно доказательство, что никогда не знаешь, в какой момент любовь может поднять свою прекрасную голову.

После двух бокалов вина и пятнадцатиминутного допроса в сочетании с потоком информации, которой продолжал засыпать ее Хьюго, Лизмей почувствовала: голова у нее идет кругом и она начинает уплывать. Что было неудивительно, поскольку с обеда ей удалось перехватить только кусок багета и в животе у нее урчало. Откуда-то появилась маленькая рыжая кошка и, усевшись у ее ног, посмотрела на нее и требовательно мяукнула, как будто спрашивала: «А ты что здесь делаешь?» Хьюго подхватил ее на руки.

– А это Изабель Юппер, – думаю, понятно, почему ее так зовут.

Вообще-то, Лизмей это было не очень понятно, поэтому она предположила, что Изабель Юппер тоже рыжая. Хьюго пристроил ее у себя на плече, и она, обвившись вокруг его шеи, точно воротник из лисьего меха, прикорнула, пока он собирал тарелки, а Джерри прогонял картофель через пресс для pommes purées[63].

– Ну что, приступим?

Хьюго кивнул в сторону столовой зоны, откуда открывался вид на сад. Уже стемнело, но Лизмей могла различить очертания скульптуры, зеленой изгороди и зарослей лаванды.

Она опустилась в кресло. Джерри поставил перед ней тарелку с луком-пореем: три стебля в ряд, ярко-зеленые на белой тарелке, замечательно ровненькие. И к ним fougasse, лепешку с травами в форме пшеничного снопа.

– Он ужасный зануда, – сказал Джерри. – Печет их сам. В boulangerie ходить мне не разрешает.

Готовил Джерри изумительно. Все было просто и без затей, и в то же время Лизмей никогда не пробовала блюда с настолько глубоким и насыщенным вкусом, который идеально проявляла соль и подсвечивали травы. Сладость лука-порея оттеняли горчица, мед и орехи, а coq au vin, нежный, в густом насыщенном винном соусе, таял во рту. На десерт был сочный абрикосовый тарт с бокалом «Бом-де-Вениз».

– Боже мой, – произнесла Лизмей. – Кажется, мне придется учиться готовить. Я-то думала, что неплохо умею это делать, но теперь, когда я попробовала вашу стряпню, я серьезно обеспокоена. То есть это такой уровень, какого люди будут от меня ожидать, да?

– Ага, – сказал Джерри. – Ясно. В таком случае вам нужен Сирилл. До выхода на пенсию я даже яйца варить не умел.

– Сирилл?

– Раньше он держал наш любимый ресторан в Боннье, – пояснил Хьюго. – Но потом ему надоело работать без продыху круглые сутки. Поэтому он закрыл ресторан и открыл вместо него кулинарную школу. Он до сих пор весь день готовит, но в шесть часов вечера может снять свой поварской колпак и повесить на крючок. Он научит вас всему, что нужно. Он маг и волшебник. Одна неделя в его школе – и вы никогда больше не спутаете бешамель с бернезом.

– Фантастическая идея.

Лизмей подумала, что это даст ей уверенность, которой так недоставало, а ее гостям не придется подвергаться испытанию ее кухонными экспериментами.

Поужинав, они расположились в гостиной. Лизмей устроилась на диване, скинув туфли, и приняла предложенную ей крохотную чашечку черного кофе. Изабель Юппер пробралась к ней на колени. Лизмей было уютно, восхитительно сытно и немножко сонно, но уходить не хотелось. Ей нравилось слушать болтовню хозяев, нравилось рассматривать комнату с артефактами, которые они собрали за свою жизнь, нравился тягучий ленивый джаз, который негромко играл где-то на фоне.

– Ну, расскажите же нам, что побудило вас сделать это? – спросил Джерри. – Не у каждого хватит пороху купить шато. Это была ваша давняя мечта? Или спонтанное решение, принятое под влиянием момента?

Она перевела взгляд с одного на другого. Они были такие добрые, такие заботливые, такие внимательные, и ей казалось, что она знает их всю жизнь. И внезапно ее охватило желание рассказать им правду.

– Это было импульсивное решение, – произнесла она. – Мы незадолго до этого узнали, что никогда не сможем иметь детей. И приехали в Барль, чтобы побыть в одиночестве.

– Ох, дорогая моя. – Хьюго протянул руку и легонько сжал ее плечо. – Как это несправедливо. Нам очень жаль.

– Жизнь может быть очень жестокой, – сказал Джерри. – А вы очень храбрая.

Она посмотрела на них и вдруг поняла, что оба они подумали об одном и том же. Что дело в ней. Что это она не может иметь детей. И внезапно она ощутила потребность все им рассказать. За исключением Жанны, она ни с кем