Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Такое дело надо перекурить, – степенным тоном унял его Лабуткин и осадил компанейскую жену. – Мы поговорим?

Маша насупилась, но кивнула, понимая, что дело у мужиков требует женского отсутствия.

Накинул отцовский кожух, сунул ноги в старые валенки, плюхнул на голову облезлый треух. Вышли на крыльцо. Шёл снег. Подкрашенный спирт на старорежимном термометре Реомюра, приколоченном возле двери, опустился на четыре деления ниже нулевой отметки.

– Лёха, гад, вконец оборзел, – торопливо заговорил Зелёный, как только Лабуткин затворил дверь в сени. – У них от нашего шмотья трататули попутались. Алевтина мне такого наговорила… Грозится нас всех легавым сдать.

– Хорош моросить, – помрачнев, осадил его Лабуткин. – Похряли в штаб.

В сарае на дворе у Зелёного было не теплее, но уютнее. Место, привычное с детства, берегло подельников от чужих глаз и родных ушей – Маша и мама тайком не подслушают. Обсуждать дела и заботы лучше всего было здесь.

Друзья уселись на скамейках и закурили. Лабуткин молча дымил. Держал паузу, чтобы успокоиться и выслушать все, даже самые плохие вести сосредоточенно.

– Что за Лёха? – спросил он, когда папироса сгорела наполовину.

– Перов. Помнишь мужичка с телегой, который спирт развозил?

– Колхозника-то? – прищурившись, глянул на Зелёного. – Которому ты кротовские манатки на хранение закинул? Что за Алевтина?

– Лёхина жена.

Лабуткин поёжился.

– Что они говорят?

– Они нас послали подальше, – объявил Зелёный. – Я только что от них. Собирался завтра к барыге съездить, а Алевтина мне с порога и выдаёт: дескать, хрен тебе на всё рыло, можешь быть свободен. Я ей: ах ты, здрасьте, а она – кукиш мне под нос.

– Кто она такая?

– Жена его, Перова.

– Это я понял. Не понял, откуда столько борзости. Что за человек?

– Ты Алевтину не знаешь. Она Лёху вот где держит, – Зелёный поднёс к груди крепко сжатый кулак.

– А он что?

– Он с ней соглашается, – обиженным тоном пояснил Зелёный. – Ладно бы молчал. Я бы потом зашёл и без неё всё утряс. Так нет. Лёха тоже на дыбы. Меня взашей, короче, вытолкали. Прямо вот натурально, по-деревенски.

– С чего это они? Смелой воды напились?

– Да не, трезвые были. Просто решили нас на все четыре стороны послать. Они реально – красная беднота, наглые, как…

– Зелёный захлебнулся ядом и подавился, а потом продолжил: – Раньше Перовы, в натуре, были голытьбой самой настоящей – босиком ходили. Мне Лёха сам рассказывал. А потом советская власть поднялась, и они тоже поднялись. Особенно когда стал краденое возить. Он даже ссуды под проценты начал выдавать, но ему быстро на вид поставили. Так что формально Перовы – красная беднота, а по сути – самая что ни на есть быдлота.

– Какая же беднота, если у него лошадь с телегой? Я себе бедноту безлошадною представлял, – сказал Лабуткин.

– Лошадь не его, а колхозная, и телега тоже. Своего у Перовых, чтобы фининспектору показать, – шиш да кумыш, я их давно знаю.

– Тихарятся, молодцы, – одобрил Лабуткин.

– Только сейчас жирка накопили, а по натуре своей нищеброды. И тут этой голытьбе мы привозим чемоданы козырной одёжки. Вот они и решили, что ухватили бога за бороду. Деньги-то водятся, а привыкли по жизни, что кроме лаптей ничего не носили. Этого теперь не выбьешь. Лёху ты видел, такой дядя-сарай, а на самом деле ушлый. Только всё молчком, себе на уме. Алевтина ещё чище – за копейку удавится, а до барахла так и вовсе сама не своя. Знаю их как облупленных. Голытьба, но хуже кулаков. Хорошо, что я меха в первый же день барыге отнёс.

Зелёный садил папиросу за папиросой, прикуривая от хабарика, и всё никак не мог накуриться.

– А дети? – спросил Лабуткин. – Есть у них дети? – Как будто наличие у Перовых детей могло удержать его.

– Нет. Алевтина их на дух не переносит.

Лабуткин взял у него «казбечину», размял в пальцах, достал подаренную Никифором Иванычем зажигалку, чиркнул, запалил табак, закрыл колпачок, убрал зажигалку в карман, раскурил как следует папиросину, выдул дым и только потом сказал:

– Что ж, пойдём вместе, потолкуем. Базар им нужен – будет базар по существу. Главное, чтобы соседи не видели.

– Не сейчас, я знаю, когда лучше, – торопливо зашептал Зелёный. – Ты ведь завтра свободен?

По графику у легкотрудника впереди были ещё целые сутки для восстановления сил.

* * *

В то время в Ленинграде было сорок три рынка, базаров и мелких толкучих рядов. Формально их работа регламентировалась указом Совета народных комиссаров от 20 мая 1932 года «О порядке производства торговли колхозов, колхозников и трудящихся единоличных крестьян». На крупных площадках за продовольственными товарами, лежащими на прилавках, осуществляли санитарный контроль. Что же касается «стоячей» торговли с рук, то каждый мог прийти и продать, что ему вздумается: ношеное, краденое, а из-под полы – и оружие. Главное – не попадаться.

Толкучка на Горушечной улице, сразу за трамвайными путями от Большеохтинского проспекта до Пороховской, предоставляла крестьянам возможность поделиться с горожанами плодами своего труда по рыночным расценкам, а горожанам – порадовать крестьян результатами лихой удачи по цене, являющейся результатом добровольного согласия сторон.

Зелёный с Лабуткиным протискивались между плеч и задниц сограждан, придерживаясь за карманы, не всегда свои. Они старались не отдаляться, чтобы можно было просигналить друг другу, если возникнет такая необходимость, и наконец увидели, кого хотели.

Перовы встали торговать с рук шикарным платьем и туфлями. Вещи попроще, главным образом, мужские, вероятно, оставили себе или распродали соседям и в окрестных деревнях.

– Видал? – шепнул Зелёный. – Стоят, псины.

Лабуткин прежде всего узнал наряды мадам Кротовой, потом опознал мужика (только теперь он был без телеги), а лишь затем обратил внимание на женщину рядом с ним.

Это была невысокая крепенькая бабёнка, лупоглазая, с белёсыми бровями. На первый взгляд Алевтина выглядела старше мужа, но так, наверное, и было принято у красной бедноты. Не вылезавший из рабочего предместья Лабуткин плохо в ней разбирался.

– Заметил, – сказал он.

– Вырядилась, овца.

– Оба ходят в краденом, – рассматривая супругов, Лабуткин припоминал одежду, которой набивал чемоданы в переулке Карла и Эмилии. – Палево же. Где ты откопал таких редкостных дятлов?

Зелёный только вздохнул. Не дождавшись ответа, Лабуткин спросил:

– Подойдём?

– Не на людях, – зашептал Зелёный. – Пускай стоят. Я знаю, на каком паровозе они поедут. Расписание на той ветке бедняцкое.

* * *

Дачный поезд остановился у деревянного вокзальчика, и на маленький дощатый перрон сошли несколько пассажиров. Отсюда им предстояло разойтись к ближайшим деревням – к родным избам, хлеву и скотине. В сумраке зимнего вечера они скоро исчезли из виду.

С