День возмездия. В лабиринте грехов - Анна Кэтрин Грин

Я любил мальчика больше жизни, и когда думал, что сам привел его на верную смерть, то проклинал золотоискательскую горячку, отуманившую мой рассудок, и клялся, что если он останется жив, я не протяну никогда более руки к блестящему сокровищу, если бы даже груды золота лежали у ног моих. Другой еще враг угрожал нашему лагерю тогда – эпидемия. За неделю перед этим умер наш проводник. Мы не осмелились назвать имя его болезни, но ушли тотчас же, как он испустил дух. Мы не знали дороги, по ошибке попали не в то ущелье и, блуждая наудачу, потеряли шесть драгоценных дней. Иначе мы были бы по ту сторону гор раньше, чем выпал снег. В то утро еще один человек почувствовал приступы лихорадки. Нас охватил ужас, но не это было худшее зло, пред которым мы трепетали. Самым жгучим вопросом в этот момент было рискнуть ли нам перейти горы или остаться в ущелье, ожидая помощи. Я стоял за то, чтобы идти вперед, Уайт и этот человек также, но другие считали такой шаг опасным, потому что снег валил хлопьями, наполняя мало-помалу ущелье. Все дороги и переходы были заметены. Кто хотел идти, должен был тотчас же пускаться в путь, иначе нельзя было рассчитывать на удачу предприятия.

Компания решила разделиться. Шесть человек должны были идти через горы, а другие шестеро, и в том числе больной, остаться в лагере. Между двумя группами голодных, исхудалых людей стоял мой маленький сын. Со звонким смехом, словно играя, перебегал он с одной стороны на другую: «Где моя партия, идти мне или оставаться?» – спрашивал он весело. Когда я с упреком окликнул его, он как стрела прилетел ко мне и бросился на шею. «Неужели ты думал, что я оставлю тебя, отец? Я ведь только шутил, ты знаешь, я без этого не могу обойтись». Из имевшихся налицо скудных припасов, остававшихся в лагере, дали нам каждому небольшую порцию. Мальчик получил меньше, чем ему следовало, но я ничего не сказал по этому поводу. Если нам не посчастливится найти верной дороги, мы все равно были обречены на смерть раньше, чем истощится запас хлеба. От долгой голодовки силы наши до того ослабели, что дрожащие ноги едва носили нас.

Итак, мы простились с нашими товарищами и двинулись в путь – Уайт, этот человек, Дик Гейс, два брата из Кентукки, я и мой маленький Бернгард. Но едва я сделал несколько шагов, в глазах у меня потемнело, словно сразу настала ночь, отяжелевшие ноги отказались повиноваться. Беспомощно я протянул вперед руки, словно падая в бездонную пропасть, и лишился сознания. Я также сделался жертвой заразы, мои спутники должны были идти дальше без меня. Следы ужасной болезни и до сих пор у меня на лице. Она охватила меня с дьявольской силой. Девять дней пролежал я в жару в маленьком бараке, наскоро сколоченном для меня. Когда наконец я пришел в себя и открыл глаза, первый взгляд мой упал на моего маленького сына, который и смеялся и плакал от радости, что я снова узнал его. Он не переставая целовал мои руки и одеяло, которым я был укрыт. Мне хотелось закричать от ужаса, потому что я знал теперь свою болезнь, и мне была точно так же известна опасность заразы.

Но я был слишком слаб, чтобы издать хоть один звук, и когда он понемногу успокоился, я старался прочесть в его милых чертах, что произошло за время моей болезни в лагере. Вряд ли что-нибудь доброе, потому что прежде цветущие щеки мальчика теперь впали, а в смеющихся глазах горел голодный огонь, который я замечал только у отощавших людей.

– Пришла помощь? – с трудом выговорил я.

Он покачал головой, окинул боязливым взглядом маленькую хижину, потом склонился ко мне и прошептал мне на ухо:

– Нет, но не беспокойся, у меня довольно пищи для тебя.

Осторожно тихими шагами прокрался он в угол хижины, присел на корточки и начал разрывать землю, время от времени боязливо оглядываясь. Я не понимал его странного поведения, пока он наконец не вскочил со счастливой улыбкой, держа в высоко поднятой руке что-то, показавшееся мне куском хлеба. При этом трогательном зрелище горячие слезы покатились из моих глаз. Но голод мой был велик, и я с жадностью глотал кусочки, которые он мне отламывал. При каждой съеденной мною крошке он таял от радости, и когда, утолив первое жгучее желание, я отвернул усталую голову к стене, до слуха моего донеслось несколько слов молитвы, которую воссылал к Небу мой мальчик от полноты благодарного сердца.

Я спал долго и крепко. Снова открыв глаза, я поискал взглядом моего сына и увидел его входящим в дверь хижины. Он ходил известить товарищей в лагере, что я выздоравливаю.

– Отец, – воскликнул он, – мы снова можем надеяться! Сегодня утром пришел охотник, он говорит, что с равнины идут люди с повозками и множеством припасов.

– Тогда мне надо скорее поправляться! – ответил я. – Они не должны встретить в лагере заразной болезни, которая испугала бы их. Другой больной умер, Бернгард?

Мальчик опустил голову, потом весело взглянул на меня.

– Да, но у него не было маленького сына, который заботился бы о нем.

– А те люди, которые ушли в горы, о них ничего не слышно?

– Неделю назад они вернулись, отец. Они не нашли прохода. Теперь они жалеют, что решили возвратиться.

– Почему же, дитя мое? Разве здесь, в лагере, так ужасно? Заболел еще кто-нибудь или близка голодная смерть? – спросил я.

– Плохо, так плохо, отец, что они больше ничего не боятся, не боятся даже прийти сюда, в хижину, – был ответ.

– А ты, Бернгард, совершенно здоров? – спросил я озабоченно.

– О да! – отвечал он насколько мог уверенно.

Я увидел, что если скоро не подоспеет помощь, я лишусь моего мальчика, моей единственной радости и надежды. Вероятно, вскоре я снова задремал, потому что видел сон. Этот старик – на самом деле он моложе меня на много лет, как это ни кажется невероятным, – может сказать вам, насколько сон этот соответствовал действительности.

В глубоком ущелье между поднимающимися до облаков скалами я видел пять человек, с отчаянными усилиями пробивавших себе путь через высокие сугробы снега. Как острые иглы, впивались в их лица погоняемые бурей ледяные кристаллы. Путники с трудом передвигали ноги, и мне было ясно, что их слабые силы скоро истощатся, если не перестанет бушевать