День возмездия. В лабиринте грехов - Анна Кэтрин Грин

выпустили нас живыми из вашего дома, вы сделали это потому, что вам хотелось и дальше тешиться нашим горем и сделать себе игрушку из наших страданий. Вы подготовляли вашей мести только более блестящее торжество, откладывая ее до той поры, когда вам показалось бы, что благоприятный момент уже настал, или вам наскучило бы ждать. Это был дьявольский план, возбудивший во мне отвращение. Честному противнику я отдал бы мою жизнь со всем, что составляет ее прелесть; дьяволу в человеческом образе, который поселяет в сердце надежду, чтобы еще более жестоким образом разбить ее, я решил сопротивляться до последней крайности. Уайт ничего не знал о вашей хитрости и радовался своей новой жизни – эту радость я не хотел омрачать. Я оставил его в уверенности, что вы умерли, но сам думал о средствах и путях к спасению. Второй раз я переменил имя и искал новые места и новые условия, где я мог бы одиноко и замкнуто жить со своим ребенком. Но вы и там меня выследили и теперь торжествуете над моим унижением! Вы злобный, бессердечный человек – я знал это давно.

Полковник стоял неподвижно, сложив руки на груди.

– Вам удалось совершенно уничтожить рубец на руке или линии можно различить еще и до сих пор? – спросил он с железным спокойствием. – Вы помните, в чем вы поклялись, и с вашей стороны будет жалкой трусостью помедлить хоть минуту исполнить клятву, раз я говорю вам, что настал ваш последний час. Дайте мне руку, чтобы я мог еще раз взглянуть на знак.

Но левая рука Далтона оставалась крепко сжатой.

– Не думали ли вы смягчить меня и избежать справедливого наказания, освобождая меня вашим свидетельством из тюрьмы? – продолжал Диринг. – Как вы очутились тогда близ дома Уайта?

– За день перед тем я видел вас в толпе. Я угадал ваше намерение и хотел предостеречь товарища по несчастью. К сожалению, было уже поздно – мститель нашел свою жертву.

– Вы надеялись, что из благодарности я забуду исполнить над вами правосудие?

– Нет, я повиновался только голосу совести.

– Совести? – издевался Диринг. – Как видно, с годами вы стали очень добродетельны!

Его насмешка привела Далтона в ярость.

– Что же, вы думаете, всякая искра добра угасла в моей груди, если когда-то с голода и отчаяния я сделал злое дело? На вашей совести не тяготеет преступление, но пусть Божий гром, который раздается сейчас над нашими головами, поразит меня, если в моей груди не больше любви ко всему доброму и святому, чем в вашей. Для того, кто в продолжение двадцати пяти лет таит в сердце только ужасные мысли о мести, добродетель и благородство души – пустые слова.

– Вы еще должны прославлять доброту, с которой я оставлял вас обоих безнаказанными целые годы, несмотря на то что вы своим преступлением отняли у меня все, что я любил на земле.

– Лучше было бы, если бы я поплатился за него там же, на месте!

– Возможно, но я предоставил вам выбор, и вы предпочли жить и наслаждаться своим богатством.

– Мне это не удалось!

– Это не входило также и в мои планы.

– Но вы не должны делать зла моей дочери! Сын Сэмюела Уайта и Мэри любят друг друга. В этом отношении судьба была ко мне милостива. Оставите ли вы их счастье ненарушенным, если я покорюсь моей судьбе, или ваша месть распространится и на мое дитя?

– С женщинами я не вступаю в борьбу… Но к делу. Вы имели время выбрать оружие. Хотите вы также прибегнуть к пистолету?

– Как хотел бы я еще раз увидеть Мэри! – с горечью прошептал Далтон, едва подавляя вздох.

В эту минуту позади полковника раздался крик, и Мэри, задыхаясь, появилась на пороге своей прежней комнаты, с мольбой протягивая руки к отцу. Она прошла мимо Диринга и смело встала между обоими мужчинами.

– Если моему отцу суждено стать жертвой какого-нибудь несчастья, то пусть оно постигнет сначала меня, полковник Диринг! – воскликнула она. – Слишком долго терпел он вашу ненависть и ваши преследования.

– Вы ошибаетесь, – возразил Диринг. – От моей руки вашему отцу не грозит какой-либо опасности. Если бы что-нибудь случилось, то только он сам…

– Как и мой отец в день смерти, – прервал его другой голос.

Полковник быстро обернулся и увидел Стенхопа, с угрожающим видом стоявшего перед ним.

– Меня заманили в ловушку, но я ничего не боюсь! – воскликнул Диринг все с тем же непреклонным видом. – А вы, молодой человек, спросите, какое преступление совершил ваш отец и какая вина тяготеет на душе этого человека, раньше чем становиться у меня на дороге и препятствовать мне отомстить за невинно пролитую кровь!

– Преступление?! – в один голос воскликнули Мэри и Стенхоп.

– Да, преступление, достойное смертной казни, – повторил полковник, неумолимый, как судьба.

– Я обманывал тебя, Мэри, – еле слышно проговорил с тоской и страхом Далтон. – Ты меня считала безупречным человеком. Между тем мысль о злодеянии, совершенном давно, до твоего рождения, наполняла всю мою жизнь мучениями и ужасом. Ослепленный безумием, я убил…

– Стойте! – крикнул повелительно полковник. – Я сам расскажу эту историю. Я не имею никакой вражды к детям обоих виновных. Если бы вы сами не старались снять покров с прошлого, я не разоблачил бы этой старой тайны, так как то, что вы сейчас узнаете, едва ли прибавит вам счастья. Вы допытываетесь истины и вынуждаете меня нарушить молчание. Итак, я буду говорить от имени правосудия, представителем которого я являюсь, и не скрою от вас ничего.

Пораженная Мэри растерянно смотрела на своего отца. Стенхоп подошел ближе и смотрел прямо в глаза полковнику, начавшему свой рассказ.

Глава XXXIII

На Сьерре

– Двадцать семь лет назад, – заговорил Диринг, – ужас царил в лагере золотоискателей у подошвы Сьерры. Ночью выпал снег, и голые вершины гор, исполинской стеной поднимавшихся на западе, мало-помалу оделись белой пеленой. Она грозила стать саваном для несчастных людей, которые были близки к отчаянию. Уже за две недели перед этим в лагере появился зловещий призрак надвигающейся беды – недостаток съестных припасов. Он становился все грознее, и избежать бедствия уже не было возможности.

Компания состояла из двенадцати мужчин, двое из них перед вами, и маленького двенадцатилетнего мальчика, моего сына. Представьте себе двенадцатилетнее дитя в этом месте ужаса, где невольно трепетали даже сердца смелых мужчин! Его звали Бернгардом… что это был за чудный мальчик! Все тягости, которые мы должны были переносить, не омрачили его веселого характера, не сломили мужества. И новой опасности,