В этом поезде каждый – подозреваемый - Бенджамин Стивенсон

– Все в удивительно хорошем настроении, – заметил я. – Учитывая сегодняшнее происшествие.

Вольфганг содрал зубами корочку со своего маршмеллоу.

– Одним писакой меньше. Кто станет жалеть?

Симона рассмеялась, рассмеялась жестоко. Да, я в курсе, что это наречие.

– Довольно бессердечно, – сказал я. – Готов поспорить, вы его даже не читали.

– А вот и читал, – к моему удивлению, обиженно произнес Вольфганг. – Самую первую книгу. Чушь, разумеется! Пугающая грамматика. Запятых на каждой странице больше, чем тростниковых жаб в Квинсленде. Он просто помешался на этих дурацких оксфордских запятых[14].

Не желая ввязываться в спор о плохой литературе, который наверняка закончится оскорблениями, я решил сменить тему:

– Как продвигается ваш арт-проект?

– Арт-проект?

– Да-да, живопись или что это такое. «Смерть литературы».

Вольфганг сухо усмехнулся:

– Хорошо продвигается, спасибо. И это не живопись, это эксперимент.

– Ради этого стоит доехать живым до Аделаиды, по крайней мере, – сказал я.

Губы Вольфганга недовольно скривились. Огонь отбрасывал на его нос и подбородок длинную тень, похожую на шрам.

– Если вы доберетесь так далеко. Для вас это путешествие может оказаться опасным. На вашем месте я бы призадумался.

– На моем месте? – переспросил я срывающимся голосом.

Это была угроза? Он знает, что я взялся разнюхать это дело, изображая из себя сыщика?

Вольфганг растянул губы в усмешке, скорее означавшей злобный розыгрыш, чем обычную шутку.

– Кто-то убирает плохих писателей. Я бы посоветовал вам запирать на ночь дверь.

Симона игриво ущипнула его за плечо, на мой взгляд, не так уж и больно, для своих пятнадцати процентов. Потом заметила, что я нахмурился.

– Выше голову, Эрн!

– Не самый лучший способ остаться в памяти, вот и все.

– Разве нет? – фыркнул Вольфганг. – Думаете, мы относимся к нашим умершим с нежностью? Позвольте дать вам урок истории. «Вашингтон пост» писала в некрологе Эдгару Аллану По: «Это известие многих испугает, но никого не огорчит». А ведь он был настоящий гений. И все вы, авторы детективов, обязанные ему своей успешной карьерой, говорите о Кристи, о Конане Дойле и совсем забыли о По.

Познания Вольфганга в жанре, который он, видимо, презирал, меня приятно удивили, как и то, что он читал Мактавиша. Я даже начал относиться к нему лучше: по крайней мере, он попытался сблизиться с тем, что собирался критиковать.

– И я, по-вашему, должен горевать о не бог весть каком шотландском писаке просто потому, что он продал сколько-то книг? Увольте! Я и так оказал ему немалую честь, относясь с презрением, которого достоин лишь великий художник. Как нам оценить человека? Он может быть мерзким и подлым, но если сказанное им чего-то стоит, то слова переживут его самого.

– Как я понимаю, вы пытаетесь жить согласно этому девизу.

Лицо Вольфганга вытянулось, как пережаренный Симоной и уже начавший растекаться маршмеллоу, а затем он отсалютовал ей бокалом и, не замечая меня, скрылся в темноте.

– Что-то ты в дурном настроении, – заметила Симона, вороша угли.

Кончик ее серебристой шпажки в пятнах подгоревшего сахара разогрелся до оранжевого сияния.

– А тебе не кажется, будто здесь что-то не так? – спросил я. – Все вокруг вроде бы довольны, что Мактавиш умер.

– Если все выглядят довольными, это еще не значит, что кто-то его убил. – В глазах Симоны отразился огонь, а затем они вспыхнули собственным светом, и ее губы изогнулись в улыбке. – У тебя тоже есть причины порадоваться. Теперь ты напишешь книгу! Должно быть, это большое облегчение.

– Кстати, насчет книги. Как все узнали о моем авансе?

– Слухи, – с покерным лицом пожала плечами Симона.

Я уже убедился, что на жесткость она отвечает ядом, и решил, что лучше отложить этот вопрос и воспользоваться ее хорошим настроением. Раз уж Симона так рада, что мне наконец-то будет о чем писать, то, может быть, она подскажет мне кое-какие детали.

– Допустим, из этого получится книга. Помоги мне с предысторией. Ты ведь работала на Мактавиша, верно? Как это вышло?

– Я поехала в Великобританию по программе обмена работать редактором в «Джемини». Тогда они еще были барахтающейся в тине мелюзгой, пока Морбанд не набил деньгами их кошельки, но я ухватилась за возможность сменить обстановку. Тут-то Генри и подцепил меня на постоянную работу личной помощницей, после успеха первого Морбанда.

– Теплое местечко?

– Да уж лучше, чем работать на Уайатта. Неплохая зарплата, удобный график. Я бы сказала, что он доставал меня меньше, но, вообще-то, они два сапога пара. Господи, начало нулевых, – вздохнула она.

– Печально слышать, что все было так плохо.

– Было? – усмехнулась она. – Сейчас не лучше. Мы с извинениями избавлялись от самых тухлых яиц, и они на время исчезали, но потом возвращались, продавая больше книг, чем раньше, светились на телевидении, собирали стадионы. Проблемы глубже, и каждый, кто сидит и думает, что мы все наладили, потому что меня больше не шлепают по заднице на работе, просто не хочет замечать глубинных структурных недостатков.

– Мне показалось, ты в хороших отношениях с Уайаттом, – сказал я. – И хотела стать агентом Мактавиша.

Она вытащила из углей раскаленный добела кончик шпажки и подняла его вверх:

– Нужно быть храбрым человеком, Эрнест, чтобы обвинять феминистку в двойных стандартах.

– Я не хотел…

– Знаю, что не хотел. Но ты не имеешь права говорить такое, поскольку тебе не нужно делать выбор. Как я уже сказала, такие мужчины будут гнуть свое. И я должна играть в эту игру, как и все остальные. Я считаю, что могу брать их деньги, потому что занимаюсь их делами. Если вдуматься, это и есть феминизм.

Я был поражен, взглянув на Симону с другой стороны, увидев ее болевые точки. Несгибаемая гордость и уверенность в себе словно бы ставила Симону над обстоятельствами. Но теперь я понял, как ей приходится притворяться и каких жертв это ей стоит – быть твердой как кремень, чтобы стоять вровень с людьми вроде Мактавиша и Уайатта.

Я задумался о Мактавише. Что он сделал, чтобы заслужить такое возмездие? Вспомнил вопрос Брук на круглом столе и заметки в купе Мактавиша. Что, если слова о Хейнкеле Хабаре – это не попытка заинтересовать, а публичное обвинение?

– Не было ли у Генри каких-то, скажем так, неприятных контактов? – спросил я.

– В каком смысле?

– Группа недоброжелателей или что-то в этом духе.

– Насколько мне известно, нет. А что?

– Я нашел в его бумагах слово «Рейх».

Симона усмехнулась:

– Мне нравится, как ты работаешь с шифрами и ребусами. Это помогает продавать книги. Много книг. Пять звездочек за попытку, – подмигнула она мне, будто сказала что-то важное, только я не уловил, что именно. – Но нет, Генри не