В этом поезде каждый – подозреваемый - Бенджамин Стивенсон

револьвер в самолет из своего Техаса, и поэтому решил, что он приобрел оружие в Дарвине. Если оно запрещено в Австралии, это еще не означает, что его невозможно достать, а вокруг Дарвина множество ферм, жители которых владеют огнестрельным оружием на законных основаниях, но Дугласу все равно пришлось бы постараться. И раз уж он пошел на все эти сложности, какой смысл выбрасывать револьвер, даже не выстрелив?

Сам Дуглас, так настороженно озиравшийся на платформе, сейчас выглядел беззаботным и даже танцевал с дамами из книжного клуба перед музыкантами. Настроение у него было явно праздничное. Я говорю это вовсе не с осуждением; этим вечером вообще мало кто грустил. Три четверти пассажиров поезда ничего не знали о случившемся, и даже из тех, кто знал, лишь немногие считали, что это был не просто несчастный случай. Я хочу сказать, что люди собрались повеселиться, вот и все.

На обед подали приготовленные на гриле бараньи ребрышки, а на десерт – шоколадный дампер[12]. У каждого из нас было свое место; карточки специально разложили так, чтобы отделить нас от нашей компании и поддерживать общий разговор, поэтому мы с Джульеттой оказались далеко друг от друга. Зато С. Ф. Мейджорс сидела со мной за одним столом. После основного блюда, когда многие разбрелись кто к кострам, кто к ведеркам со льдом, в зависимости от температурных пристрастий, я подсел к ней.

– Кажется, мы с вами еще толком не поговорили, – сказал я и протянул ей руку. – Спасибо, что пригласили меня на этот междусобойчик.

Мейджорс приподняла брови с таким видом, будто собиралась что-то ответить, а затем хмыкнула и покачала головой.

– Этот междусобойчик… – Мейджорс раздраженно покатала на языке последнее слово и швырнула мне назад, – просто полная катастрофа. Если увидите Уайатта, – добавила она, потирая виски, – дайте мне знать. Не хотелось бы с ним встречаться сейчас.

– Вы не виноваты в том, что произошло.

– Расскажите об этом юристам «Джемини». Хотя Уайатт рассчитывает заработать кучу денег, они все равно захотят на кого-нибудь свалить всю вину. Под каток может попасть и мое место в совете директоров фестиваля, если не места всех членов Общества писателей детективного жанра. Мы убили Генри Мактавиша. Ясное дело, что теперь многие писатели захотят к нам присоединиться.

– Я думал, это был сердечный приступ. – Я прикинулся дурачком.

Она уже выпила достаточно, чтобы вытерпеть меня.

– Разумеется, вы так и думали. Послушайте, Эрнест, я психолог и умею читать выражение лица. Лучше просто спросите то, что вы хотели от меня узнать.

Она была немногословна, и я понял, что мне позволен только один вопрос. Поэтому я подлил ей вина, выбирая правильную наживку. Похоже, мне не удалось завоевать ее этой любезностью, но она все же отпила из бокала.

– Каков психологический портрет одержимого? – спросил я. – Например, сталкера[13].

– Или суперфаната, – подсказала Мейджорс, у которой не было времени на мои хитрости. – Преклонение – это прекрасно. Весь вопрос в том, когда оно пересечет черту и станет нездоровым. Это больше относится к сталкеру, чем к тому, кого он преследует. Сталкер может вообразить, что между ними существуют какие-то отношения. Связь, понять которую способны только они сами. Он пытается внедриться в мир, которому не принадлежит, и оправдывает свои действия самым неправдоподобным образом. Например, так: «Я просто хотел убедиться, что вы благополучно добрались до дома». Он совершенно не способен различать свои устремления и желания жертвы. Принимает вежливость за флирт, доброжелательность за влечение. И дальше в том же духе.

– Такая точка зрения очень опасна. Потому что может показаться, что решения жертвы влияют или направлены на сталкера, даже если на самом деле не имеют к нему никакого отношения.

– Точно так. Скажем, я получаю работу мечты и отправляюсь на другой конец страны. Совершенно безобидный, глубоко личный поступок. Но кто-то с таким видением может расценить мои действия как удар, нанесенный именно ему. Они не любят перемены.

«Перемены, – мысленно повторил я. – Например, кто-то перестанет писать те книги, которые тебе нравятся». Тут было над чем подумать. И что-то еще промелькнуло в моем сознании.

– Вы сказали, что Уайатт рассчитывает заработать кучу денег?

– Ох, целую гору. Разумеется, книги Генри и так продаются, но случившееся сделает его последний роман литературным событием. Знаете, как это бывает, когда откапывают незаконченную рукопись ушедшего из жизни писателя – «Пойди поставь сторожа» Харпер Ли, например, или последний роман Стига Ларссона, так и не завершившего свой цикл «Миллениум», так и не дописанный Стигом Ларссоном? Это лучшая раскрутка. Последняя книга. Больше не будет. Вы обязаны ее прочитать. Прибавьте сюда переиздание в новой обложке наследия гения, – взмахнула рукой Мейджорс и едва не подавилась последним словом, – ушедшего от нас так рано. Это золотая жила. Для Уайатта смерть Мактавиша – едва ли не лучшее, что могло произойти.

– А…

– Подождите. Моя очередь.

Я отломал кусочек дампера и сунул в рот. Он был вязким и масляным, как скон.

– Ладно.

– Вопрос не о правосудии. Он о стремлении себя проявить.

– Это не вопрос.

– Разве нет? Ох! И все равно я права. Если позволите, дам совет… Вам следует быть осторожнее в своих оценках, потому что сейчас вы хотите, чтобы это было убийство. Так отчаянно хотите, что можете игнорировать реальные факты, чтобы подогнать все под свое видение. Отчасти потому, что вам нужна история, а на кону стоит сто тысяч баксов…

Я поднял руки вверх:

– Черт возьми, и откуда только все знают!..

– И отчасти потому, что вы хотите проявить себя перед нами: Вольфгангом, Ройсом. Теми, кто считает вас слишком коммерческим или просто слишком удачливым автором.

Мейджорс наклонила бокал, и я наполнил его из бутылки, стоявшей посередине стола.

– Но самое главное то, что вам необходимо оказаться полезным. Ведь если вы остались в живых после событий, случившихся в прошлом году, не для того, чтобы помочь кому-то сейчас, то для чего вы вообще выжили? Поэтому вы и написали свою первую книгу. Чтобы найти какой-то смысл во всем, что произошло. А теперь вот вам мой вопрос: я близка к истине?

Мое молчание ответило лучше всяких слов. Она кивнула. Теперь я мог продолжать.

– На этом фестивале довольно пестрая группа приглашенных авторов. Нас подбирали специально? – рискнул я спросить.

– Мне нужен был баланс между известными именами, перспективными авторами и теми, кто попадает в газетные передовицы. Вольфганг помог получить финансирование. В грантовых комитетах любят людей с послужным списком. Хотя я не надеялась, что у нас будет много громких заголовков. Можно сказать, что я неплохо поработала, правда?

Это объясняло приглашение Вольфганга. Мы с Ройсом оставались никому не нужными отщепенцами.

– Здесь нет никакой